Плюхнулся за дальний стол, в угол, и замер, глядя в сторону кухни.

Я выдохнул, огляделся, нашел место — через стол от него, наискосок, в тени у самой стены. Отсюда его было видно, а меня почти нет.

Двинулся туда.

— Э. — Меня толкнули в плечо. — Чего надо?

Я не поднял головы, ссутулился, шмыгнул носом.

«Голову вниз. В глаза не глядя».

— Кипяточку бы, — просипел я.

Половой хмыкнул.

— Кипяточку. То же мне барин.

Я полез в карман, нашарил монеты — гривенник и два пятака. Гривенник оставил, вытащил пятак и протянул на грязной ладони.

Половой глянул. Взял.

— Чай будешь?

— Горячего, — повторил я. — Просто горячего.

Он пожал плечами и ушел.

Я сел. Скамья была липкая, стол весь в разводах, в объедках, в чем-то буром.

Кипяток мне принесли в жестяной кружке, мятой, с обгрызенным краем. Над ней клубился пар.

Я обхватил ее ладонями, и тепло пошло в пальцы: едва не застонал, до того хорошо стало. Руки на морозе задубели, а я и не заметил.

Отхлебнул, обжегся, отхлебнул еще.

Мирону принесли щи — миска глиняная, щербатая, пар над ней — и горбушку черного толщиной в палец.

Он схватил ложку и начал жрать. Навалился на миску всем телом, скрючился над ней, обхватив локтем, будто боялся, что отнимут. Ложка ходила без остановки: черпала, летела в рот, снова черпала. Он не жевал — глотал, давился, кашлял в миску и снова глотал. По подбородку текло, а он не вытирал. Хлеб держал в левой руке и грыз его между ложками, отрывая зубами, как собака.

Соседи по столу покосились — и отодвинулись.

Я помнил его другим. Холеный, сытый, с брюшком. Сюртук на нем сидел ладно, ботинки блестели, пах одеколоном — приторным.

«Слизняк ты был. Слизняком и остался».

Он вылизал миску — буквально. Поставил, обмяк, привалился к стене и закрыл глаза. Лицо у него стало почти блаженным.

Спустя десяток минут Мирон зашевелился. Открыл глаза, посидел еще немного, глядя в пустоту, и стал подниматься — тяжело, держась за стол. Встав, поплелся к выходу.

Я досчитал до пяти. Встал, сунул руку под мышку — сверток на месте — и двинулся следом, не спеша, шаркая, глядя в пол.

Дверь хлопнула за ним. Хлопнула за мной.

Мирон был впереди, шагах в двадцати. Шел он теперь по-другому: медленнее, сытый, разморенный, ссутулившись, руки в карманах, голова опущена. Никуда не спешил.

Я держался позади, подстраивая шаг под его — так, чтоб не догонять и не отставать. Шаркал, смотрел под ноги, изредка поднимал глаза.

Улица становилась глуше. Народу поубавилось.

Мирон свернул. Я — за ним.

Ни души.

Я огляделся — быстро, одним движением. Слева глухая стена, кирпич, ни окна, ни двери. Справа забор, за ним черные крыши. А впереди, шагах в десяти, — провал. Подворотня, арка, ведущая во двор.