В коридоре тянуло теплом и щами, но ноги сами свернули не на кухню, а в маленькую комнатушку.
Там стоял теплый полумрак, тихо было. У окна в углу Нюрка качала на руках кулек. Заслышав скрип двери, кормилица подняла голову.
— Тихо, только уснула, — шепнула она. Я подошел ближе. Из свернутого одеяльца торчал крохотный кулачок. Мария во сне чмокала.
Вспомнилось, как нес ее за пазухой через метель — синюю, окоченевшую, чуть дышащую. А теперь вон, щеки нагуляла.
— Как она?
— Слава богу. — Нюрка поправила уголок пеленки. — Ест справно, спит справно. Крепенькая растет. Терентий мой уж гордится, будто своя.
— Пусть гордится. — Я тронул кулачок мизинцем. Пальчики сжались цепко, рефлекторно. — Ишь, хватка. Может, действительно ваша и станет.
Нюрка смутилась, а глаза намокли.
— Как можно было ее такую бросить? Это же чудо, — тихо произнесла она себе под нос.
Я хмыкнул, постоял с минуту и вышел, беззвучно притворив дверь.
Раздался звон колокола. Приют зашаркал, потянулся к молельне.
Отец Иона возвышался на аналое темной глыбой, вел службу. Я крестился и кланялся, где положено, не усердствуя сверх меры.
— … аминь.
Орава выдохнула, хлынула к дверям. Я двинулся к нему, все-таки надо сообщить, а то по приезде начнет мозги крутить. Я у него и так, можно сказать, на особом контроле.
— Отец Иона, уезжаю я в пятницу в Москву на неделю. С опекуншей все сговорено. На могилу матушки — крест поправить да панихиду заказать.
Иона смотрел не мигая.
— Панихиду, — повторил глухо. — Дело богоугодное. Коли правда.
— Правда, батюшка.
— Гляди, Арсений. — Он подался вперед. — Мать помянуть — это к Богу лицом. А ты частенько к нему спиной стоишь, я вижу. Когда вернешься — на исповедь. Сполна.
— Приду, — коротко бросил я.
— С Богом. — Иона отвернулся к аналою.
«Все-то он видит, заноза в рясе. А матушку и вправду помяну, раз уж еду. Хоть чужая она мне».
Я поднялся по скрипучей лестнице через кладовую. Наверху, у печки, было тепло и обжито — стая уже собралась.
Спица чинил картуз, тыкал иглой при свете. Васян точил какую-то железку.
Я обвел их взглядом. Пора.
— Значит так. Я в пятницу поутру уезжаю. В Москву.
Игла Спицы застыла над картузом. Васян перестал шоркать.
— А надолго? — протянул Шмыга.
— Неделя, а то и поболе. — Я вытянул ноги к теплу. — Пока меня нет, за старшего Кот.
Тишина. Печка потрескивала. Яська поднял мордочку, переводя глаза с меня на Кота.
— Кот, — обронил Спица.
Не спросил. Повторил, будто пробуя слово на зуб, и оно ему не понравилось. Отложил картуз.
— А чего сразу Кот-то?
— А чего нет?
— Да ничего. — Спица дернул плечом, багровый утюг на щеке пополз вверх. — Я с тобой тут с первого дня, почитай, оба приютские. — А ты Кота. Он чего, считает лучше моего?