Я закончил все скорбные дела и вернулся в бабушкин дом за своей дорожной сумкой. Переодеваться не стал. Мне хотелось быстрее покинуть эту всегда родную, но сегодня вдруг осиротевшую, маленькую комнатку.
Домик был крохотный и иных комнат не имел. Полкомнаты занимала печь, и бабуля спала на ней. Я же, когда приезжал к бабушке на школьные каникулы, спал на широченной лавке возле окна на тюфяке, наполненном высушенным пахуче-душистым разнотравьем.
За домом находился маленький дворик и маленький клочок огорода. Это всё, что осталось от некогда большого участка, который приезжали обрабатывать все мои тётки и дядьки. Город постепенно поглотил бабушкину землю и зажал домик своими зданиями и дорогами.
Я постоял в дверях, осмотрев на прощание скудное убранство покидаемого домика детства, запер на висячий замок входную дверь и стал подниматься по деревянной лесенке, с утра убранной мной от снега, навалившего за ночь. Лесенка выходила прямо на автобусную остановку, куда я и поднялся.
Вдруг кто-то маленький и закутанный в тряпьё стукнулся об мои ноги, пытаясь спуститься к домику.
— Ты куда? — Опешил я, едва устояв на ногах.
Бродяжка вскинула на меня взгляд спрятанных далеко под шалью глаз и что-то невнятно пробурчала.
— Нет там никого, — сказал я, ничего не разобрав.
Она снова посмотрела на меня, и в её глазах блеснули слёзы.
Мы стояли на заснеженной автобусной остановке, переминаясь с ноги на ногу. Морозный снег хрустел под подошвами.
— «И что с ним будет?» — Подумал я. — «Мне он точно пока не нужен. Воевать в открытую за сотку земли в центре города? Хлопнут же! А хочется ещё пожить немного».
— Пошли, — сказал я, спустился снова по лесенке и отпер дверь домика.
— Вот, можешь устраиваться, — сказал я, входя, — а я поехал. Вот ключи.
Я, покачав рукой, погремел тремя ключами, связанных верёвочкой. Никогда не задумывался, почему на ней три ключа, а тут вдруг мелькнула мысль: «Зачем?».
Мелькнула и утонула в ворохе других, более значимых: такси, самолёт, работа.
— Тебя как зовут? — Спросил я.
— Федя Рассвета Карловна, — прозвучало из-под платка глухо, но внятно.
— Как? — Переспросил я.
— Глухой, чоли? — Спросила «Федя Рассвета» хриплым басом.
Я раскрыл рот, поперхнулся слюной и закашлялся.
— Ты мужик, что ли?
— Сам ты… Мужик… Горло морозом перехватило.
Бродяжка ловко раскуталась, развязав узлы платков на животе, и передо мной оказалась старушенция каких-то невообразимо древних лет. Сморщенная лицом и седыми, убранными под платок, волосами. Её маленький носик, оттаивая, шмыгал.
— Здравствуй, Михал Батькович, — сказала она, кланяясь мне до земли. — Извиняй, что не поспела.