Кроме того, чем выводить глупых генмодов, не проще ли дрессировать обычных животных?

По крайней мере, так я думала раньше, пока не оказалась в этой страшной комнате в окружении страшных булавок. В немом ужасе я лежала на грязном полу, и в голове у меня роились самые дикие теории. Да, шеф мне сказал, что Гуннар Лейфссон скупает булавки за границей, но мне бы в голову не пришло, что в таком количестве! Я думала, может быть, он привез десять, ну двадцать булавок, с тем, чтобы разыскать тех немногих генмодов, у которых ген подчинения работает активно — а их не может быть много в нашем городе, просто не может!

На кого они рассчитывают ими воздействовать? На кого эти булавки настроены? Или еще ни на кого?

И самое страшное — что будет со мной от близкого соседства с таким количеством булавок?

Моя собственная заветная брошь, висевшая на цепочке на груди, вдруг показалась маленькой и несерьезной, неспособной противостоять напору тысяч металлических орудий пытки и подчинения.

Потом вдруг показалось, что я эту брошь потеряла, и отныне у меня нет даже такого ненадежного щита; мне пришлось немного поерзать на полу, чтобы вновь ощутить ее спасительное присутствие на груди.

Как раз в этот момент распахнулась дверь на противоположном конце помещения — куда более хлипкая, чем та, за которую забросили меня, — впустив широкий луч света. Потом она закрылась. Я замерла, пытаясь стать как можно менее заметной. Тщетно: вошедший в комнату несомненно знал о моем присутствии и шел прямо ко мне!

Я услышала скрип новых ботинок, потом увидела и сами эти ботинки — отлично отполированные, они блестели даже в этом тусклом свете.

Над ботинками начинались брюки из хорошей шерсти, потом шли жилет и сюртук в тонкую полоску (и, конечно, шелковый уголок платка в кармане). А выше, над щеголеватым белым воротничком я разглядела лицо Александра Трофимовича Златовского, моего создателя.

Я видела его только один раз, на старой фотографии в журнале, но узнала мигом. Тогда я еще подумала: жена у него некрасивая, а сам щеголь, должно быть, женился по расчету — или, напротив, по редкостно большой любви, от которой на внешность не смотрят.

Но сейчас он мне вовсе не показался красивым, даже импозантным не показался. Лицо его было каким-то серым, одутловатым, левая щека дергалась. При всей аккуратности костюма усы производили неряшливое впечатление, в них будто крошки застряли. Глаза, невнятного цвета в полутьме, смотрели стеклянно и невыразительно, словно бы видя и не видя меня.

— А, — сказал он. — Последний наш эксперимент. Последняя память по Нелли. Ну, — он оглянулся. — Чем бы нам тебя починить?..