— А следовало бы запретить, — проворчал шеф. — Но ладно. Нет, Соляченкову мы пока атаковать не будем. У нас для этого недостаточно сил. Наша мишень — Никитин и его Специальная комиссия. Нужно доказать две вещи: во-первых, что деятельность «Школы детей ночи» как раз входит в сферу его компетенции и подлежит пресечению или хотя бы расследованию. Во-вторых, что он об этой деятельности знал, но за неделю ничего не сделал, а предпочел арестовать Вильгельмину, которая занималась этим вопросом. Именно для этого нужны Пожарский и Хвостовская… Правда, я не уверен насчет Пожарского: хоть вы и помогли ему тогда, а я с тех пор поддерживаю с ним переписку, возможно, он не станет рисковать, помогая нам.

— Михаил Дмитриевич не трус! — возразила я с удивившим меня саму жаром.

Почти год назад, когда случайное расследование свело меня с этим депутатом городского собрания, он мне очень понравился. Кроме того, именно благодаря ему и его сыну я познакомилась с Мариной, ныне моей лучшей подругой. Очевидно, часть нежности к ней передалась и на моего тогдашнего знакомого.

Мурчалов посмотрел на меня с некоторой иронией, как будто все эти движения души отнюдь не были для него секретом.

— Вы хотите, чтобы я отнесла эти записки на почту? — спросила я.

— Нет, отдыхайте. Я попрошу Прохора отдать их Ивану Анатольевичу.

Иван Анатольевич — наш сосед, живущий через стену, учитель музыки. Иногда его фортепианные уроки изрядно досаждают, особенно если ученики совсем юные и не очень старательные. Зато у него трое сыновей в возрасте от восьми до тринадцати лет, которых шеф иногда посылает с поручениями недалеко и ненадолго, за мелкие деньги. Правда, редко. Обычно он предпочитает гонять меня.

— Вы же идите… — продолжал шеф, — проведайте там. Василий-младший по вам очень скучал.

Я проглотила комок в горле. За неделю я несколько раз вспоминала младшенького, но в суете последних нескольких часов совершенно о нем забыла. В общем-то, логично, что его заперли в комнате, если весь дом был взбудоражен моей пропажей!

Бедняга, он ведь совсем маленький… Ему же ничего не объяснишь, зато общую тревогу и неуверенность он прекрасно чует.

— Тогда разрешите, я сейчас же иду! — я вскочила с дивана.

— Идите… — шеф вздохнул еще раз, совсем тяжко, его усы слегка обвисли, и даже уши почему-то прижались к голове. — Но прежде чем вы пойдете… Анна, боюсь, я должен перед вами извиниться.

— За что? — удивилась я.

— Это задание Вильгельмины… Не стоило мне вас на него отправлять, да еще не спросивши вас.

— Ничего страшного, шеф, — сказала я почти искренне: жалко было видеть его таким присмиревшим, есть в этом нечто противоестественное. — Кто бы мог предусмотреть, что все так обернется? Да и мне пора обретать больше самостоятельности, тут вы были правы.