Да играй она на сцене, ей бы за такой взгляд платили большие тысячи!

— Счастлива быть здесь, — проговорила она.

Я никогда прежде не слышала голоса Вертухиной, но мне показалось, что говорит она неестественно низко, подстраиваясь под манеру Стаса.

— Да благословит тебя тьма, — откликнулся из глубины зала Лейфссон. — Входи же!

Вслед за Вертухиной в помещение с теми же церемониями мало-помалу просочилась целая когорта адепток ближнего круга. Замыкала ее моя старая знакомая Светлана.

Даже в полутьме мне снова бросилось в глаза то, на что я обратила внимание еще раньше, подглядев церемонию кровепития в Медном конце: все, вошедшие в подвал, были молодыми (или относительно молодыми) девушками, все более или менее радовали взор. По крайней мере, потрепанных годами и излишними телесами дам, какие встречались на занятиях начинающих адептов, среди них не наблюдалось.

Все были одеты в черные просторные платья, все как одна — с распущенными волосами, которые у большинства из них свисали ниже талии. Я вспомнила, что с жалоб на эту моду все и началось: клиентке Вильгельмины Бонд не нравилось, что ее дочь запустила себя, стала так одеваться. Услышав об этом, я еще подумала, что ничего страшного в этом нет: ладно бы, если девушка вела себя распущенно, так ведь наоборот. Такой наряд явно не предназначен для того, чтобы производить впечатление на мужчин!

Теперь я готова была взять назад те свои опрометчивые мысли: по горящим глазам девушек, по тому, как они жадно вглядывались в темноту, как каждая из них брала поданную руку Стаса, чувствовалось, что именно впечатление на него они и хотят произвести. О да, еще как!

Из общего ряда выбивалась только Светлана: она вела себя как классная дама на прогулке — очень тщательно наблюдала за остальными девушками и даже, кажется, пересчитала их по головам, прежде чем закрыть за всеми дверь. Но Светлана, конечно, не в счет; я решила, что она скорее всего посвящена в зловещие планы Лейфссона, по крайней мере, частично.

Как этим двоим удалось произвести на стольких женщин такое сильное впечатление, у меня даже представить не получалось. Неужели все дело в голодовке и прочих трюках, на которые шеф заставил меня обратить внимание? Но одно дело — вызвать послушание и заставить поверить в магию, другое дело — внушить любовь… Или нет принципиальной разницы?

Мне вспомнилась открытая мною давно книга какого-то галлийского автора. Я отложила ее — скорее, даже отбросила, — когда прочла циничную фразу, что, мол, любовь по своей природе есть не более чем психиатрическое заболевание. Может быть, тот автор был прав?..