И сорвал овацию, конечно. Умел он это — купаться в славе. Стюарды вытащили из холодильной камеры ящик арелатского, и оно полилось в фужеры для первого класса, бокалы и стаканы — для второго, железные и керамические кружки — для третьего. Рабочие и их подруги, путешествующие в Саркел в поисках хорошей зарплаты и хлебного места, с осторожностью пробовали напиток богачей и радостно улыбались.

Царёв подошел ко мне и оперся на перила:

— Ну что, я правильно сделал?

— Правильно. Еще правильнее было бы вообще не садиться с ними за карточный стол.

— Шеф, но…

— Ты бы стал боксировать с ребенком?

— А… Но я…

— Люди не равны от рождения. У кого-то с детства — астма, и он задыхается, пробежав несколько шагов. Другой — страдает изжогой. Третий — не различает цвета. Один высокий, другой низкий, третий хромой. Есть еще мужчины и женщины, есть коричневокожие, раскосые, северяне, южане… Кем бы сочли человека высокого роста, который, находясь в коллективе низкорослых людей, постоянно кладет, например, ключи от общей душевой на самую верхнюю полку?

— Скотиной, — сказал он мрачно.

— Так кой же хрен… — я скрипнул зубами.

— Я всё понял, шеф. Я понял. Соревноваться нужно с равными.

— А еще лучше — с сильнейшими. Использовать свои преимущества против тех, кто заведомо слабее — моветон, Ваня…

— А враги? — на всякий случай уточнил он.

— Враги… — я снова вспомнил зулусов. — А врагов нужно уничтожать, используя все возможные средства. Только нужно совершенно точно знать, что перед тобой именно враги, а не свои, которые почему-то сочли врагом тебя…

— Как лоялисты? — хмыкнул он.

— Да, как некоторые лоялисты…

Мы стояли и смотрели на широкий, невероятный Итиль, на проходящие мимо суда, прибрежные деревеньки и городки. Солнце постепенно клонилось к закату, окрашивая голубые воды великой реки в сюрреалистические багровые тона. Где-то служили вечерню — слышался мерный колокольный звон.

— Иван Васильевич, а к зачету по географии Кафа вы уже подготовились? — спросил я.

— К зачету? Вот же… Послал Бог научного руководителя! — вздохнул Царёв, с трудом отрываясь от медитативного созерцания своих необъятных владений. — Мне нужно четверть часа, Сергей Бозкуртович, и можете проверять.

Кто ж знал, что у нашего золотого мальчика еще и фотографическая память?

Ночью к дверям нашей каюты приходил пьяный майор, ломился и требовал отыграться. Матросы едва скрутили его и поместили в холодильную камеру до утра, чтобы он протрезвел. Наутро замерзший и простуженный майор ничего не помнил и пребывал в удивлении: кой черт его понес ночью в холодильник? Все тактично отмалчивались.