На вопрос одновременно покачали головами Яшка, Менельтор и Найдёнов.
— Вот… стало быть сейчас. Надо только Элю найти. Лучшего визажиста я не знаю, а я знакома со многими…
Она оглянулась и сказала пререшительно:
— Работаем!
Желающих возражать не нашлось.
Калегорм искренне старался не заснуть.
Жалких остатков сил, которые стремительно таяли в пропитанном тьмой месте, хватило, чтобы держаться на ногах. Он даже какое-то участие в дискуссии принял, а потом тихонько отступил в стороночку. И ещё.
И открыл тропу.
Та вывела к краю конопляного поля, и Калегорм с наслаждением опустился на чистую траву. Синевате стебли склонились над ним, запахло свежим хлебом и молоком. И он закрыл глаза, позволяя утомлённому телу провалиться в сон, правда, без особой надежды, что оно-таки провалится.
Вот только получилось.
Взяло и получилось.
Он точно знал, что спит, и удивлялся, и радовался, и надеялся, что сон будет длиться вечность.
Получилось до полуночи, потому что потом спать на траве стало холодно, и ещё комар-таки сел на ухо. Калегорм его и прихлопнул, но, кажется, слишком уж резко.
Больно
Он и вскочил.
— А я думала, — раздалось рядом, — что эльфов комары не кусают.
— Кусают. Но принято делать вид, что нет.
— Почему?
— Понимаете… как-то это… вредит концепции бессмертных и великих, — признался Калегорм. — С одной стороны перворожденные, а с другой — комары. Ну как-то оно не вяжется. А вы тут что делаете?
В свете луны Любима выглядела бледной и хрупкой.
— Вас стерегу.
— Зачем?
— Мало ли… просто вот… девочки ушли и вернутся нескоро. У них там костры, гуляния… ярмарка… коровы и те собрались. Даже Стас с Аэной и этим другим мальчиком.
— А вы остались?
— Я как-то… не знаю. Сложно. Я так давно спала, а теперь… теперь будто потерялась. Дочка выросла. И совсем не похожа на ту, которую я во сне придумала. И Тася выросла. И тоже не похожа. И всё-то вокруг другое. И мне страшно.
— Почему?
— Молока хотите? Я вот принесла… — Любима протянула горшок. — И хлеба. И сыра тоже. Подумала, что вы, наверное, голодны.
Голоден.
И главное, чувство это, ноющее, тянущее, очень Калегорму нравилось. Оно было ярким, отчётливым, а молоко пахло травами.
Хлеб.
Сыр.
Конопля.
— Сложно всё… даже сказать особо некому, потому что получится, будто я жалусь. А на что мне жаловаться, собственно говоря? — Любима сидела, скрестив ноги. — Я снова жива… и все сложности опять проспала. А теперь проснулась, когда снова всё хорошо или почти хорошо. Мне сказали… дочь вот замуж выходит, в перспективе, и племянница…
— Вас это не радует?
— Радует! — возмутилась Любима. — Конечно, радует… просто… обидно, что я опять всё пропустила. И словно бы не при чём.