Эдвард выходит первым, Рэй спускается следом. Мужчины протягивают мне руки. Крепко хватаюсь за них, боясь упасть. Ноги дрожат, колени подгибаются. Но крепкая ладонь ложится на талию. Удерживает, не давая рухнуть.
— Постоим? — участливо спрашивает мой драк.
Молча киваю. Все слова будто застряли в горле.
Смотрю на дом.
Тот самый.
Он изменился за эти годы, но всё равно остался до боли узнаваем.
Это мой дом.
Двухэтажный, с тёмно-зелёной покатой крышей и высокими каменными ступенями. Когда-то эти ступени казались мне огромными, я поднималась на них с трудом и всё время жаловалась папе, что у меня слишком маленькие ножки.
— Ничего, Мари, — смеялся он, — ты же растёшь, а ступеньки — нет. Однажды они покажутся тебе маленькими.
Я не верила. А зря. Я выросла, а ступеньки — нет. Папа был прав.
Серо-белый камень стен тоже знаком до боли, только стал темнее — то ли от дождей, то ли от времени.
Дом смотрит на меня зелёными рамами окон. Краска невыцветшая, свежая. Папа по-прежнему красит их вручную.
«Пап, ну почему нельзя магией? Раз, и покрашено. У тебя вон сколько артефактов, а у меня теперь руки грязные. Вот, смотри», — я капризно хмурюсь, откладывая кисточку, и демонстрирую зелёные ладошки.
«Мари, детка, магия — это, конечно, хорошо. Но мы должны многое уметь делать сами. Нельзя всё сваливать на магию», — в комнату входит мама, присаживается передо мной, достаёт платок и аккуратно вытирает ладошки, а папа улыбается и хитро подмигивает Эдварду.
— Папа покрасил рамы, — хриплю, выныривая из воспоминаний. — Так и не хочет обновлять их артефактами.
По щекам текут слёзы.
Оборачиваюсь к брату. Его глаза тоже подозрительно блестят.
— Нельзя всё сваливать на магию, — говорим в один голос.
— А орех помнишь? — Эдвард отворачивается, на миг поднеся ладонь к лицу, и указывает на старое дерево. — Несколько лет назад во всех дворах спилили старые деревья, взамен посадив новые. Но орех папа отстоял. Помнишь, как ты залезла на него на спор?
— И меня снимал старый дворник, — смеюсь. — Я порвала платье и боялась идти домой.
Смотрю на старое дерево. Оно немного ниже, чем я его помню, но ветки всё так же тянутся к балкону, словно обнимают его.
И запах… В ноздри настойчиво вбивается лёгкий, едва уловимый запах родных стен, камня и застывших в ожидании зимы деревьев.
— Я всё помню… — шепчу, прижимаясь к Рэю. — Всё такое же. И не совсем…
— Просто ты выросла. С возвращением, моя маленькая эрри, — улыбается он и смотрит с такой любовью и нежностью, что меня заполняет безбрежное, неконтролируемое счастье.
Ноги снова дрожат и подгибаются.