Артур делает паузу и усмехается своим воспоминаниям.
– Я тогда был далеко не послушным мальчиком. Мама за меня переживала и не могла со мной справиться. Она согласилась, чтобы отец за мной присмотрел. Так я попал в его империю.
– И чем же ты занимался в начале?
– Папа приставил меня к сети гостиниц. Отправил на кухню. Так он делает со всеми младшими.
Хихикаю, представляя Артура в поварском колпаке.
– Но это было совсем не мое – слишком спокойно, – продолжает он. – Да и к гостеприимству я не склонен… Потом отец бросил меня в архитектуру, там сейчас успешно трудится мой брат Андрей. Но сидеть за чертежами я тоже не смог. У меня нет таланта к кропотливому ручному труду. В итоге я просто начал пропадать на стройках.
Его голос становится теплее.
– Я изучал не столько архитектуру, сколько саму иерархию. Кто кого слушается. Как работают люди. Как заставить их соблюдать дисциплину. В двадцать лет я заходил на объект, и все вытягивались по струнке. Я знал, на что надавить. Знал все их лазейки – кто халявит, кто ворует материалы. Это и стало моим делом.
Я улыбаюсь, глядя на него.
– Ну, это на тебя очень похоже. Ты и сейчас заходишь куда–то, и все встают по линейке. У тебя это в крови.
Артур снова усмехается. Вид у него довольный.
– Спасибо за комплимент, док, – говорит он. – Отец тоже быстро заметил мой талант и оставил меня на стройке. Позже перевел в отдел купли–продажи недвижимости. Я работал с его риелторами и понимал в объектах все – не в теории, а на деле. Находил удачные решения, приносил отцу прибыль и сам начал прилично зарабатывать.
Прикусываю губу. Хочу спросить кое–что важное, но не решаюсь. Артур видит мое замешательство.
– Я же просил быть со мной полностью откровенной, – напоминает он.
– Ну хорошо, – выдыхаю. – Вся эта деятельность… была честной? Или уже тогда случались опасные моменты? Щекотливые ситуации?
Артур на секунду прикрывает глаза. Кажется, он решает, насколько далеко может зайти в своей искренности.
– Недвижимость – довольно грязный бизнес, – наконец говорит он. – Во все времена там хватало опасности. И в свои двадцать пять я с этим столкнулся вплотную. Мой отец – человек старой закалки. Сейчас он не нарушает закон, но раньше было всякое. Разборки, жесткие схемы.
Щербинский делает паузу и смотрит мне прямо в глаза.
– Мне приходилось участвовать в некоторых делах. Но для меня всегда было принципиально одно: чтобы не страдали простые люди. То, что происходило между крупными игроками – другое дело. Тут было всякое.
Я смотрю на него, не мигая.
– Спокойно, док, – мягко добавляет он. – Сейчас все по закону. Я довольно быстро вышел из всех тех схем. Именно поэтому мы и разругались с отцом.