Но я, подсчитав эффект от «всенародного энтузиазма», пришел к простому выводу: уже в следующем году производство пороха будет ограничиваться поставками все той же серы. Потому что селитры народ наделает очень много, с углем (а я использовал уголь, который делал из скорлупы лещины, пережигая скорлупу в ретортах без доступа воздуха) тоже проблем не ожидалось. Скорлупу я взял просто потому, что в детстве где-то прочитал, что из нее лучший уголь для пороха получается. Правда, в первоисточнике вроде о скорлупе грецких орехов говорилось, но у меня грецких не было, так что взял что было. А вот с серой все как раз неоднозначно получалось: с Самарской луки ее приводили примерно по центнеру в месяц и надежды на скорое увеличение поставок у меня что-то не было. А ведь серы-то вокруг было просто море разливанное! Вот только она все больше в связанном виде имелась, и вот как ее развязать…
Ну, я в очередной раз напряг мозги, кое-что вроде вспомнил и провел несколько экспериментов. Но эксперимент по добыче серы из гипса у меня как-то не задался… скорее всего потому, что и гипса у меня с трудом нашлось парочку горстей. А вот с пиритом получилось интересно: оказалось, что если пирит этот пережигать во все той же угольной реторте без доступа воздуха, то из опущенной в воду отводной трубы высыпаются мелкие шарики серы. Не очень долго высыпаются, но последующая проверка показала, что недолго они высыпаются лишь потому, что сера (чистая практически сера!) в трубе на стенках застывает и трубу эту напрочь закупоривает. На доведение технологии до рабочего состояния у меня еще пара месяцев ушло: я догадался отводную трубку «охлаждать» перегретым водяным паром. И еще придумал хитрую насадку на отводную трубу, благодаря которой расплавленная сера их нее капала (не касаясь стенки этой насадки) в воду, а пары серы, которые в трубке не осадились, осаждались уже на поверхности воды. Правда, производительность процесса оставляла желать лучшего, из центнера пирита у меня получалось «выжать» килограмм пятнадцать серы — но столько получалось из одной реторты по четыре раза в день, так что отныне можно было аборигенов Самарской луки и не напрягать добычей «ценного материала для красивых бус». В пирите-то недостатка и вовсе не было: он и под Воронежем в изобилии имелся, и в верховьях Тверцы его можно было просто в реке набирать, и по Мсте…
Мне было жалко обожженный пирит выкидывать, ведь в нем еще серы оставалось больше, чем у меня «выпарить» ее получалось — но я просто не знал, что с ним еще можно сделать — но когда я об этом жене рассказал, у нас последовала долгая дискуссия, после которой (а я Малине все что про химию знал, рассказал), она от меня отстала. Ну да, ей тоже приходилось вкалывать как папе Карле на галерах, она же теперь основным «производителем пороха» у нас трудилась. Не у нас в семье, а во всем нашем… ладно, государстве необычном. На нее теперь работало (только на самом пороховом производстве) человек двадцать (и она набрала на работу в основном девчонок лет тринадцати-четырнадцати), а еще пяток парней постарше для нее уголь из скорлупы выжигали. И да, откуда-то с юга Малине начали привозить скорлупу именно грецкого ореха, но по мне, откровенно говоря, большой разницы с углем из скорлупы лещины в порохе заметно не было. А вскоре Малина пришла к выводу, что лучше всего вообще использовать уголь липовый: и дешево, и горит такой порох прекрасно, и полученный с таким углем состав очень даже неплохо гранулируется. Правда, предложенный мною способ грануляции ее вдохновил как-то не особо сильно: я сказал, что лучше порошок после ступки разводить спиртом, а не водой — но у Малины мнение оказалось другое. Ну а я с ней дальше спорить просто не стал.