дождей, этот треклятый дворик вызывающе зеленел. — Вы присаживайтесь… что-то случилось? С Вильгельмом? Хотя… нет, конечно, нет, что может случиться с Вильгельмом? Мой супруг удивительно законопослушен. Аманда подняла с пола плюшевого медведя, которого пристроила на краю столешницы. — Я хотела бы поговорить о вашем отце. И пальцы дрогнули. Тонкие, паучьи, наверняка — чувствительные, ведь для медсестры важно иметь легкую руку, особенно той, которая в хирургии работает. И дар у нее имеется, но слишком слабый, чтобы в целительницы пойти. — Об отце? — переспросила Аманда, изобразив неловкую улыбку. — Но он… он ведь… — Умер десять лет тому назад, — Тельма не смотрела в глаза. Глаза умеют врать, а вот такие нервозные руки скажут правду. Уже говорят. Она определенно что-то знает, и руки ее выдают. Пальцы вцепились в широкий браслет из красного полипласта. Дергают. Крутят. Царапают короткими ноготками. — Д-да… он давно уже умер. Еще одна неловкая улыбка. — Лафайет Лайм, так его звали, верно? — Тельма, не дождавшись приглашения, присела. — Да вы присаживайтесь… Чего она боится? Ее отец и вправду давно мертв. Сама она… имя мелькнуло в деле, но и только. А ведь ей было шестнадцать. Взрослая девушка, почти женщина… — Не понимаю. Пальцы замерли. А ладони вывернулись, уже не розовые — сероватые. У приютских Тельма уже видела такую кожу. От частого мытья она сохнет, идет мелкими трещинами, зудеть начинает. Неприятно. — Вы ведь были уже взрослой? Вы должны были помнить то дело… смерть Элизы Деррингер. Руки серые, а сосуды — синие, вспухшие. Но не жаль. Вот нисколько не жаль Аманду… несколько минут разговора — разве много? У нее ведь было столько времени, целых десять лет. Да и слова… что они изменят в ее жизни? Разве отнимут мужа? Дочь? И этот очаровательный домик с огромной кухней и парой-тройкой спален? Здесь и гостевые комнаты, надо полагать, имеются. — Я… я не интересовалась делами отца. — Да? — Тельма не собиралась отпускать ее так легко. — А мне казалось, именно вы помогали ему вести прием… Пальцем в небо. Но удачно. И руки замерли. Плечи опустились под невыносимой тяжестью. — Я… у нас не было другого выхода… отец ушел из госпиталя. Вынужден был. Его силы таяли. Он всю свою сознательную жизнь помогал людям, — теперь она говорила тихо и зло. — Знаете, скольких он спас? Тельма понятия не имела. И не желала знать. — Но когда мы оказались здесь, выяснилось, что никому мы не нужны. И его старые друзья… нет больше ни друзей, ни благодарных пациентов. Зато все наши сбережения