но воспоминания. Не пустота. Еще? Голос Гаррета, который убаюкивал, обволакивал. И снова непонятно. Никакого воздействия Тельма не ощущала, как не ощущала и изменений в тонком фоне, неизбежных при ментальной атаке. Разве что… …тогда за обедом Гаррет воздействовал на физиологию. Вызывал влечение. А мог бы… усталость — это тоже физиологическая реакция, особенно когда тот, кто попал под воздействие, и без того находился на грани. И провалы… обмороки? — Чай, — Мэйнфорд уже добрался до кухни. — Если ты не передумала. Не передумала. И Тельма сползла с дивана, подобрала полы халата, который стоило бы вернуть хозяину. И Тельма вернет. Когда домой отправится. …локальное отключение сознания объяснило бы провалы. И взлом бы не потребовался. Блок просто не отреагировал на воздействие, направленное не на разум. Но возможно ли в принципе подобное? Не разум, а вегетатика? Или гормональная регуляция? Или Тельма сейчас строит очередной замок из песка и догадок? — Все равно он виноват… — Не спорю, — Мэйнфорд не стал уточнять, о ком речь. — Гаррет еще тот засранец… Он сел на пол, верно, не доверяя ни собственному телу, ни табурету. А кружку с кипятком поставил рядом. Потянулся к сахарнице. Перевернул над кружкой. Задумчиво сунул палец, размешал. — Я поговорю с ним… — Думаешь, раскается и скажет правду? — нелепая ситуация. И надо бы разозлиться, наорать… он ведь ошибся, тогда, десять лет назад. Позволил себя одурачить. А теперь сидит и пальцем кипяток мешает. — Думаю, занервничает. Было ему тут предсказание одно, — Мэйнфорд вытащил палец и подул на него. — На тему прошлого… он верит предсказаниям… и позвонит… должен позвонить… тому, который… …решил проблему? Мэйнфорд замолчал. Тельма пила чай маленькими глотками. Крепкий и сладкий. Пожалуй, слишком сладкий, не чай даже — темный сироп. Он обжигал горло и обволакивал ожоги сахаристою пленкой. И было в этом что-то до отвращения привлекательное. В тишине было слышно, как урчат трубы в стенах. И скрипят половицы, не в квартире, но наверху. Кто-то маялся, бродил, время от времени останавливаясь у окна. Если бы было больше сил, Тельма выглянула бы в окно, чтобы убедиться, что выходит оно не на помойку. Город тоже смотрел. Он умел смотреть сквозь дома, и его навязчивое любопытство, которое Тельма ощущала кожей, сегодня было особенно утомительно. — Я все равно тебя ненавижу, — это было ложью. Это стало ложью, хотя еще недавно было правдой. А теперь Тельма только и могла, что соскребать с обгоревшей души остатки ненависти. — Ты посоветовал