— Конечно, сейчас пожалуют… То-то воплей будет…

Предположение Лю Биня было основано на немалом опыте и, конечно, оправдалось. Семейство Шэнь, узнав о гибели дочери, подняли такой крик, что разбудили клевавшего носом Ци Цзинь Юэ. Пронзительный женский визг матери Шэнь Гоцинь первым прорезал тишину. Ее лицо исказилось от горя и ужаса, когда она упала на колени перед телом дочери. Слезы текли по ее щекам.

— Доченька моя! Гоцинь, как же это? — причитала она, обнимая безжизненное тело.

Судейским стоило большого труда добиться от неё рассказа о последних часах дочери. С отпевания принца Мина её привезли без чувств, девочка чего-то испугалась и бредила, но потом её напоили успокаивающей настойкой, и она погрузилась в сон. Её оставили одну. Как она оказалась в квартале Данин, мать не имела ни малейшего понятия.

Шэнь Чэнцзян, отец погибшей, был бледен, как покойник. Он подлинно любил дочь, она была его гордостью… Он медленно подошел к телу, его ноги отказывались идти, а разум отказывался верить в случившееся. Опустившись на колени рядом с женой, он лишь мог смотреть на застывшее лицо дочери, на ее губы, еще недавно смеявшиеся, а теперь безмолвные. «Как же это?» — прошептал он, и голос его был хриплым, словно камень, прошедший через сухую глотку. Он вспоминал ее живую, смеющуюся, полную жизни. Как она недавно радовала его, мечтала о будущем…

А вот брат Шэнь Гоцинь Панжунь не издал ни звука. Его отношения с сестрой не были особо дружески, но и враждебными тоже не были. Но кто мог убить её? Он лихорадочно размышлял. Неужели Цао? Но он лишь грозился разорвать помолвку… Сам он был в последние дни озабочен только одним: как отделаться от принцессы, понимая, что это практически невозможно, и ему придется быть посмешищем до конца своих дней. В этом смысле смерть Гоцинь ничего ему не приносила. Только возможность отказаться от брака под предлогом траура в семье, но в этом не было смысла: этот траур совпадет с трауром по принцу Ли Мину.

Тетки, кузины, даже дальние родственники, уже присоединились к хору скорби. Их вопли сливались в единый, душераздирающий стон, наполняя магистрат отчаянием. Кто-то бился головой о стену, кто-то разрывал на груди одежду, а кто-то просто стоял, застыв в немом ужасе, не в силах поверить в произошедшее. Мужчины рода, стараясь сохранять видимость сдержанности, не могли скрыть чувств. Их кулаки сжимались от гнева и бессилия. Они переговаривались с Лунчжэнем, спрашивая, кто мог совершить такое злодеяние, обещая найти убийцу и покарать его. Их голоса звучали глухо, заглушаемые общим плачем.