Алина торопилась, едва переставляя гудящие от усталости ноги. Двадцатилетняя студентка, подрабатывающая официанткой в привокзальном ресторане, сегодня она отпахала тяжелейшую четырнадцатичасовую смену. Весь вечер ей приходилось разносить тяжелые подносы, фальшиво улыбаться пьяным гостям на шумном юбилейном застолье какого-то важного начальника базы снабжения и терпеть капризы юбиляра. Ноги в туфлях на неудобных каблуках буквально горели, а пальто казалось неподъемным от сырости. Каблуки тонули в грязной каше из листьев, а автобусы до общежития уже давно перестали ходить, лишив ее единственного шанса добраться домой вовремя.
Сейчас Алина мечтала только об одном — поскорее оказаться в своей крошечной, но такой уютной комнате в студенческом общежитии. Она мысленно уже видела, как скинет эту обувь, заберется под горячий душ в конце коридора, а потом заварит индийский чай со слоном на пачке и будет читать любимый журнал до самого утра. До выхода к освещенной улице, где стоял телефон-автомат, оставалось не больше двухсот метров, когда она услышала этот звук.
Тихий, ритмичный скрип железных колес.
Алина обернулась. Из сырой мглы медленно вынырнул силуэт. Мужчина в классическом длинном суконном пальто толкал перед собой старомодную, тяжелую детскую коляску на высоких тонких спицах. В его движениях не было спешки, только пугающая, неестественная грация.
— Извините, гражданочка, — раздался мягкий, глубокий баритон, от которого по спине Алины пробежал необъяснимый холодок. — Вы не поможете? Кажется, ось заклинило. А внутри... ребенок.
Алина замешкалась. Разум кричал, что нужно бежать, но советское воспитание, социальные приличия и вид детской коляски сковали ее. Она сделала два шага навстречу.
— Что у вас?
Мужчина наклонился к коляске, скрывая лицо в тени глубоко надвинутой шляпы.
— Посмотрите сами. Она не двигается.
Алина сделала еще шаг и заглянула внутрь через кружевной полог. Сердце пропустило удар: коляска была пуста, если не считать большой немецкой фарфоровой куклы со зловеще треснувшим лицом.
Она не успела даже вскрикнуть. Сильная рука в плотной кожаной перчатке мгновенно зажала ей рот, намертво блокируя дыхание. Другая рука профессионально зафиксировала ее корпус, лишая возможности вырваться. Запахло чем-то приторно-сладким, аптечным, удушающе-химическим.
— Тише, моя хорошая. Не порть холст, — прошептал он ей на ухо. Голос мужчины оставался абсолютно спокойным, почти нежным. — Ты будешь прекрасна. Самая красивая из всех.
Алина отчаянно дернулась, пытаясь укусить жесткую кожу перчатки, но колени уже подгибались. Туман перед глазами сгустился в непроглядную черноту, и сознание покинуло ее.