Завершали мы работу над тортом «Птичье молоко» уже под присмотром вернувшегося с работы Бурцева. Евгений Богданович с нескрываемым любопытством наблюдал за тем, как я соединял шоколадные лепестки розы. Поглядывал, как Лена покрывала торт глазурью. Задавал касавшиеся нашей работы вопросы, словно перенимал опыт. Запах табачного дыма в кухне он будто не замечал. Но и сам при дочери не дымил — выкурил сигарету, когда Лена и Настя ушили в гостиную.
За финальными штрихами в работе над тортом наблюдали и Настя, и Евгений Богданович. Они замерли плечо к плечу около окна, смотрели, как я уложил поверх ещё не застывшей глазури шоколадную розу («Как настоящая», — шепнула Бурцева). Рассматривали установленные по разные стороны от стебля розы танки («На тридцать четвёрки похожи», — заявил Бурцев). Я пояснил, что нынешнюю композицию создал впервые; и что название для неё пока не придумал.
— Очень красиво получилось, — сказала Настя. — Не та красива, у которой хвалят руку или ногу, а та, у кого весь облик не позволит восхищаться отдельными чертами. Это Сенека.
— И когда мы эту красоту разрежем? — спросил Бурцев.
— Папа!
— А что такого? Это ведь торт.
Евгений Богданович пожал плечами.
— Красивый торт, — произнёс он. — Но… красота — это королева, которая правит недолго. Это твой Сократ сказал, между прочим.
— Я знаю.
Бурцева с удивление взглянула на отца — тот улыбнулся и сообщил:
— С кем поведёшься…
Я посмотрел на часы — убедился, что пока не опаздывал.
— Суфле ещё плохо схватилось, — сказал я. — Пусть постоит в холодильнике. Но к утру торт будет готов.
Ещё вчера объяснил Бурцевым, что встречусь сегодня с «одним очень хорошим человеком», с которым познакомился ещё в январе. Пообещал, что вернусь «не поздно». Лена и Настя проводили меня в прихожую. Котова поцеловала меня на прощание. Я почувствовал, как Лена что-то сунула мне в карман куртки, где уже лежала чекушка с водкой, приправленной снотворным.
— Тебе это пригодится, — шепнула Котова.
И уже громче добавила:
— Удачи тебе, Серёжа. Не задерживайся.
Я спустился на два лестничных пролёта и только после этого извлёк из кармана полученный от Лены предмет. Удивлённо хмыкнул при виде отпечатанного на красной картонной обложке герба Советского Союза и надписи «КГБ СССР». Я открыл удостоверение, взглянул на чёрно-белую фотографию и тут же перевёл взгляд на слова: «Полковник Евгений Богданович Бурцев».
Произнёс вслух:
— Молодец, Котова. И когда только успела?
На улице уже почти стемнело. Звёзды на небе не появились, но уже зажгли фонари. Я вышел из подъезда и торопливо зашагал вдоль дома. Сегодня днём в Москве была плюсовая температура. Но я всё равно надел кепку. Надвинул на лоб козырёк, приподнял воротник куртки. Подумал о том, что зря не раздобыл себе шляпу, в какой щеголяли киношные гангстеры, шпионы и разведчики. Сунул руки в карманы — в левом лежала чекушка «Русской», а в правый карман я переложил полученное от Лены удостоверение. По сторонам я не смотрел, шёл целеустремлённо (изображал серьёзного делового человека, какие в этом доме в большинстве и проживали). Вышел к автомобильной дороге и сразу же направился в направлении светофора.