В Москве сначала мы жили в бараке, а потом нам дали три комнаты в шестикомнатной квартире в доме метростроевцев на шестом этаже (метростроевцы – народ привилегированный, и поэтому мы жили так шикарно). В 41-м во время бомбежек отец в бомбоубежище – в подвал – никогда не спускался. Зато Наташа, наша домработница, спускалась туда при каждой воздушной тревоге и все время прихватывала единственную нашу ценность – новые ботинки отца с рантом, сшитые на заказ. Отец очень ими гордился и берег их. А потом отец отправил Наташу в Тбилиси. После того как она уехала, ему самому было некогда отоваривать карточки и он питался в основном манной кашей с аджикой.
Отец, Николай Данелия
Отец и мама
Летом 43-го мы с мамой вернулись из Тбилиси в Москву. Ехали на поезде восемь суток, через всю страну. Разрушенные города, беспризорники, инвалиды. Вагоны забиты, в купе по пятнадцать человек, едут в тамбурах, на крыше… А мне всю дорогу хотелось всем рассказать, что мой отец получил орден Боевого Красного Знамени и орден Красной Звезды, но я сдерживался. (В начале войны орденоносцев было немного, и список награжденных печатался в газете «Правда».) Вот он встретит нас на вокзале – в галифе, в сапогах, с орденами на гимнастерке, – и все сами увидят. На подъездах к Москве поезд бесконечно останавливался, и я уже изнывал от ожидания… Наконец, перрон Курского вокзала… Мы вышли – отца нет. Вынесли вещи – отца нет. Все уже разошлись – а мы стоим, отца нет. Наконец я увидел – он бежит по перрону, в больничной пижаме не по размеру, с подвернутыми рукавами и брюками, худой, небритый.
Чтобы встретить нас, он сбежал из больницы. Оказывается, месяц назад у папы пошла горлом кровь и его положили в больницу. (То, что у отца туберкулез, мне еще в Тбилиси по секрету сообщил мой двоюродный брат Рамаз. «Слава богу, что не чахотка», – подумал я.)
Когда мы выходили с вокзала, его – орденоносца! – задержали на КПП (у отца не было документов). И выпустили только после звонка из Метростроя. В больницу тогда отец так и не вернулся, вышел на работу. «Война кончится, потом долечусь»! Работал по шестнадцать часов под землей, курил по две пачки в день, и ко Дню Победы туберкулез прошел сам собой.
В 45-м как-то пришел отец вечером с работы с каким-то свертком. Зашел в спальню и вышел в форме – темно-си-
ний китель, серебряные погоны; выпятил грудь и подбоченился.
– Это что? – спросила мама.
– А то, что ты теперь генеральша, а шкет (так он меня называл) – генеральский сынок.
К концу войны, когда для железнодорожников ввели звания, отец стал генерал-директором третьего ранга. Генерал-майор.