— У тебя есть керосин для зажигалки?

— Ты только за этим пришел?

— А сам как думаешь, Шарль?

Художник хрипло рассмеялся:

— Чей-то портрет нужен столь неотложно, что не мог подождать до утра?

Раздался шорох спички о коробок, потом вспыхнул огонек и загорелась свеча.

— Не стоит… — попытался остановить я слепого рисовальщика, но тот не стал ничего слушать, уселся за стол и принялся затачивать карандаш.

— Дело такое срочное? — повторил он свой невысказанный напрямую вопрос.

— Просто не хотел сидеть на всеобщем обозрении, — ответил я, разглядывая каморку художника.

Камин, холсты, стаканы с бессчетными карандашами на полках, мольберт, пара сундуков, стол, кровать. Больше ничего, только у кровати стоял кувшин с водой и пара обколотых кружек.

— Так это личное? — хмыкнул Шарль и подсказал: — Керосин на полке у камина.

Я принялся заправлять зажигалку, а он задумчиво пробормотал:

— Не знаю, справлюсь ли я…

— Почему нет?

— Твой талант сияет так ярко, что больно глазам, — ответил рисовальщик, и я воспринял его слова всерьез.

— А если я попробую успокоиться?

— Не думаю, что из этого выйдет толк, Лео. Дело ведь в девушке, так? Ты молод, и у тебя горячая кровь.

— Брось, Шарль! — рассмеялся я. — Я хладнокровен, как гадюка!

Художник шумно вздохнул, потом попросил:

— Думай о чем-нибудь отстраненном, нужное я возьму сам.

Тогда я улегся на кровать и уставился в потолок, на котором скользили неровные отблески свечи, но не думать о Елизавете-Марии оказалось совсем не просто.

Девушка занимала все мои мысли. Всего меня.

Заскрипел по бумаге грифель карандаша, и, не дожидаясь окрика Шарля, я начал гадать, где сейчас скрывается дядя и не найдет ли его душитель. Постепенно мысли начали крутиться вокруг шкатулки с руной молнии на крышке, затем вспомнился умирающий оборотень, а в итоге, как ни старался успокоиться, перед глазами вновь встал образ Елизаветы-Марии.

— Лео! — простонал Шарль Малакар, откладывая карандаш. — С тобой просто невозможно работать! Ты словно расплавленное золото мне в голову льешь! — Он встал из-за мольберта, приложился к кувшину и предложил: — Ладно, смотри…

Я взял свечу, подошел к портрету и ошеломленно замер на месте.

Елизавета-Мария фон Нальц выглядела живой. Пусть рисунок и был полностью черно-белым, лишь светились оранжевыми крапинками глаза сиятельной, но казалось, что сейчас она улыбнется и заговорит со мной. Вот прямо сейчас…

— Лео! — одернул меня Шарль. — Контролируй свой талант. Контролируй!

— Я в порядке, — прошептал я, вытирая носовым платком вспотевшее лицо. — Шарль, это просто потрясающе!