Врановой пришел в себя на пятый день. Или шестой? Казалось, время растянулось в нечто недвижимое. И то его хватило, чтобы добраться до кухни и жадно пить воду, стуча зубами по эмалированной кружке. Организм тяжело и неохотно оживал, будто уже приготовившись умирать.

Рубежник дрожал всем телом, до сих пор не понимая, каким образом остался жив. Пентти и без того был худощав, а за эти дни от него, казалось, остались одни лишь глаза. И дело тут не в том, что он голодал. Врановой лишился не только спиритуса — вместе с фамильяром ушла и часть силы.

Теперь, конечно, все будет нормально. Основной кризис прошел, и скоро он пойдет на поправку. Его друзья ему помогут, как помогали все это время. Они приносили не только весточки со всего города, но и напитывали его крохами хиста. Хотя, теперь ему будут нужны не крохи, он заберет все. Потому что времени совсем не осталось.

Однако как близко Пентти был к гибели? Просто немыслимо. И ведь никто бы не проведал его. Друзей среди рубежников или людей у чухонца сроду не было. Пара приятелей, не более. Воевода привык, что его пришлый ратник мог порой и неделями пропадать, и если бы срочно не понадобился, так бы и не вызвал. Умер бы, а после в доме обнаружили два трупа.

Врановой вдоволь напился, а затем заторопился к ней. Он боялся, что за время болезни с его сиелу[1] произошло несчастье. Пентти не простил бы себе, если бы с ней что-то случилось. Потому что все, что он делал, он делал исключительно ради нее.

Но нет, обошлось. Сиелу лежала все так же неподвижно в крохотной дальней комнате дома. С виду жилище походило на жуткую развалюху, впрочем, таковой и являлось. Однако Врановому было все равно. Для него внешний вид никогда не был важен, только суть. Даже теперь.

Кто-то другой, случайно сюда забравшийся, сказал бы, что на расправленной кровати лежит мумия, обтянутая тонкой, как пергамент, кожей. Пентти видел в ней свою красавицу-жену. Почти такую же веселую девчонку, какой встретил ее восемьдесят три года назад. Такую же красивую, какой та пошла под венец.

— Пентти, — слабым голосом, полным боли и страданий, протянула она. — Я думала, с тобой что-то случилось.

— Нет-нет, дорогая, я просто приболел, — ответил он по-фински. — Подожди немного, сейчас я все сделаю.

Он стал торопливо и мелко рвать припасенную траву, заодно проверяя запасы. Адамовой головы было с избытком. Еще бы, у русских она встречалась во всех землях, потому что являлась основой для многих зелий и ритуалов.

Осота было уже меньше. Как правило, травники использовали его сырым для увеличения привлекательности или делали вытяжки и добавляли в зелья. Некоторые так и называли его — червон-трава. После употребления ее можно было продать что угодно. Или купить по выгодной для себя цене. Хотя имелось у осота еще одно свойство — он на какое-то время продлевал действие других трав. Именно то, что и нужно Пентти.