Обычно я не доверял собственному внутреннему голосу. Да и вообще считал, что если с тобой кто-то разговаривает, то этого кого-то надо срочно знакомить с санитарами. Однако с тех пор, как появился хист, все изменилось. Периодически во мне возникала такая уверенность в собственных силах, что ее можно было спутать с твердолобостью. Ничего не мог объяснить, но был уверен, что надо поступить именно так. Правда, это не отменяло моего мандража. Я переживал, как одиннадцатиклассник в мае перед ЕГЭ. Ну, или, говоря языком Григория, как девка на выданье.

Что касается беса, то тому все было словно нипочем. Как только мы оказались в «Дастере», он сразу вылез из портсигара и устроился на переднем сиденье. И до поры до времени молчал.

Но как только мы пролетели Большое Поле и выбрались на трассу, Григорию приспичило поговорить:

— Хозяин, а у нас там ничего выпить нет? — меланхолично спросил он.

— До чертей прогуляйся, может, у них что осталось! — рявкнул я.

— Не, эти собаки страшные точно все вылакали, — с грустью протянул Григорий. — У них к этому талант. Даже почище нас, бесов, любят за воротник залить.

Он замолчал, принявшись крутить магнитолу. И таки нашел какую-то радиостанцию вроде «Ретро-ФМ». Стал притопывать крохотной ножкой в такт и кивать головой.

— Эх, а здорово мы, да? Лешачиху убили, лешего обманули. Одним словом — команда.

— Только кто-то из этой команды драпанул в самый ответственный момент. В следующий раз предупреждай, я время засеку. Чтобы в олимпийский комитет отправить.

— Обижаешь ты меня, хозяин, понапрасну. Не драпанул, а отвлек внимание странте… строти… стратегическим отступлением, вот!

— Гриша, помолчи, и хватит мне мозг взрывать. Прости, производить хлопки центрального отдела нервной системы. Не видишь, я за рулем?

Бес обиделся, уставившись в окно. Если быть точнее, в дверь, потому что до стекла в сидячем положении он не дотягивался. Выглядело это забавно, но глупо. В другой ситуации я бы даже улыбнулся, но не сейчас.

Пусть дуется. Вот меньше всего мне в нынешних обстоятельствах хотелось думать о душевном состоянии Григория. Тоже мне, цаца. Как до дела дошло — обделался, а теперь пытается примазаться. Нет, я его понимал. Не каждому в критической ситуации удается достойно себя проявить. Многое могло наложиться, его расшатанные на воле нервы в том числе.

Правда, сейчас он молча сидел в машине и не шевелил бешено глазами. Кто знает, что послужило тому причиной… Может, уже и без того все эмоции выплеснулись. Или просто отбоялся свое.

Вот только оправдания оправданиями, а мы с чертом вели себя по-другому. Я-то — понятно, у меня иного варианта не было. Я туда не чай с лешачихой пришел пить. А вот Черноух… Он вообще мог в этот блудняк не ввязываться. Так Митька собственной жизнью рисковал. Кстати, за него душа у меня больше всего и болела.