И мое терпение вознаградилось. Со стороны реки появилось существо, неся в руках два старых ведра времен царя Гороха. Вся соль заключалась в том, что ведра оказались явно дырявые, потому что со дна капали остатки воды. Но в мире лешачихи все было в полном порядке. В нем она виделась себе прекрасной деревенской девушкой, которая возвращается с колодца в родную избу. Такую красивую, что ей все соседи завидуют. Там ее ждет не дождется любимый ребенок. Сейчас она придет, напоит его, станет играть.

На деле — самое ужасное создание, какое я видел в жизни, угрожающе приближалось к шалашу. Худое, сгорбленное, с почерневшим и местами изъеденным червями лицом, длинными руками, которые венчали пальцы с острыми желтыми ногтями. Облачена она оказалась в тряпье, будто собранное с разных людей, а на плечах лежала даже часть рыболовной сети.

— В топях, поди, сгубили, — сказал мне на ухо Митька. — Если бы в реке или озере померла, русалкой бы стала. Они тоже злые бывают, но детей безвинных не губят. Все больше мужиков.

— А мужиков не жалко, что ли?

Черноух пожал плечами. Видимо, он не особо задавался этим вопросом. Губят и губят, на то они и русалки.

Нечисть на секунду остановилась и потянула воздух носом. Точнее, тем, что когда-то этим самым носом было. Мне даже показалось, что она смотрит прямиком на меня. И в душе родилось неведомое раньше чувство.

Это был не обычный страх, когда встречаешь нечто угрожающее твоей жизни. Когда подскакивает адреналин, и у тебя возникает желание сбежать от опасности или спрятаться. Нечто необъяснимое, липкое и мерзкое одновременно. Будто тебя погрузили в чан с киселем. Мне даже подумалось, что, подойди нечисть сейчас ко мне, я ничего не смогу сделать. Не буду сопротивляться.

Однако обошлось. Предостережения Митьки оказались ненапрасными. Лешачиха лишь неодобрительно что-то пробурчала своим ртом с редкими черными зубами, а затем шаркающей походкой подошла к шалашу и залезла внутрь. Взяла свое ведро и принялась «поить» младшего Тихомирова. И тогда я услышал ее голос:

— Ту-ту, ту-ту, не вали кашку клуту, вали жиденкую, молошненькую…

Меня мороз по коже пробрал. Голос был глухой, инфернальный, не похожий ни на мужской, ни на женский. Словно кто-то взял мои кишки и принялся вытягивать наружу.

— У-у-у-у… — стал подвывать от ужаса внутри портсигара Григорий.

— Молчи, — шикнул на него я. — Сейчас дело надо будет делать. Митька, доставай.

— Не могу я, хозяин, страшно, сил никаких нет, — чуть ли не плакал бес. — Если убьет она меня? Что тогда делать?

— Если не вылезешь сейчас, то будешь искать себе нового хозяина. Хуже труса может быть только трус, который предает тебя в трудную минуту.