Как статуя.

Как кукла.

Лео подошёл ближе, присел перед ней на корточки:

— Привет, Алисия. Я вернулся.

Она не ответила. Не шевельнулась.

Он медленно поднял руки, расстегнул застёжки на шлеме, снял его. Зелёные глаза смотрели в пустоту — неподвижные, незрячие, пустые.

Лео осторожно провёл рукой по её щеке. Кожа была прохладной, но не ледяной. Почти как у живой.

— Сегодня Грюнд передавал тебе привет, — тихо сказал он, начиная расстёгивать доспехи. — Сказал, чтобы ты его в бою не перепутала. А то «приголубишь своим молотом, и всё — мама его не дождётся». Знаешь, глядя на Грюнда я бы никогда не подумал что у него мама есть.

Он снял кирасу, наручи, поножи. Аккуратно сложил всё на стул у окна. Потом достал из сундука белое летнее платье с вышитыми васильками по подолу и осторожно, бережно надел его на неё.

Алисия не помогала. Не сопротивлялась. Просто позволяла.

Как всегда.

Лео надел ей на ноги мягкие войлочные тапочки, поправил подол платья, отступил на шаг.

Теперь она выглядела… почти живой. Почти обычной девушкой. Той самой Алисией, которую он помнил. Которую любил.

Он сел рядом с ней на кровать, взял её руку в свою. Холодные пальцы. Неподвижные.

— Бринк сегодня опять меня избил, — прошептал Лео, глядя в окно, где сгущались сумерки. — Говорит, я безнадёжен. Может, он прав. Я никогда не был воином. Я… я просто студент. Поварёнок.

Он замолчал, слушая тишину.

Где-то вдалеке кричала ворона. Скрипнула половица в соседней комнате — наверное, Нокс. Чёрный кот почти переселился сюда, к Алисии. Спал у её ног, когда она лежала. Следил за ней янтарными глазами, будто ждал чего-то.

— Матушка и Мильда передают привет, — продолжил Лео. — Они не знают, что ты здесь. Думают, что ты… что ты Паладин из Ордена. Безымянная Дейна. Что ты спасёшь город.

Только треск свечи и тихое мурлыканье Нокса, устроившегося у изножья кровати.

Лео вздохнул, отпустил её руку, поднялся. Взял гребень со стола и сел позади неё. Начал медленно, аккуратно расчёсывать её волосы — длинные, тёмные, ещё мягкие, словно живые.

— Сегодня на рынке совсем нет хлеба, — тихо говорил он, водя гребнем по прядям. — Цены сумасшедшие. Люди голодают. Но солдат кормят лучше. Мне дают тройной паёк — за себя и за тебя. Я половину отношу домой. Матушка так благодарна… она плачет каждый раз. Мессер сказал что лучше даст десяток своих всадников съесть чем коней забивать.

Он продолжал расчёсывать, продолжал говорить — о мелочах, о пустяках, о том, что видел, слышал, чувствовал.

И вдруг — совсем тихо, почти неслышно — Алисия произнесла:

— Не… перепутаю.