— И как тебе-е? — промурлыкала Лилит, которая встала за моим плечом с бокалом, в котором плескалась жидкость кислотного цвета.

— Впечатляет, — признался я и показал на бокал. — Допинг твой?

— Не запрещено-о, — оскалилась она. — Тут вокруг разлита магия. Я сама по ссебе магия, и те ребята тожже. Ссила — она прежде вссего в разуме. Если ты ссилен и туп, то ты непременно проиграешшь. Ты это увидишшь сегодня-у.

— Танцевальное шоу — полный отпад, — сказал я.

— Почему ты произносишшь авалонские слова? — удивилась она. — Зачем исспоользовать чужое, ессли есть ссвое-у. Эта задавака, хореограф нашш, говорила «шоу» вместо «предсставление». Я ей чуть кишшки не выпусстила, так бессила меня-у.

— Мне привычно так, — пояснил я. — Я хорошо авалонский знаю.

— Сснага говорит на чем-то, кроме матерного? — она смотрела на меня расширенными глазами. — Да кто ты такой?

— Аптекарь с Баррикадной, — усмехнулся я. — А все свои тайны я унесу в могилу. Ты же меня скоро убьешь? Забыла?

— Дажже не сомневайсся, — многообещающе оскалилась она. — Но признаюссь чесстно, я убью тебя-у без удовольсствия. Ты сстраанный. Я люблю сстранное…

— Зачем ты это сделала с собой? — спросил я ее. — Ради кого?

— Не знаю, — ответила она, и ее голос внезапно дрогнул. — Никто из насс не знает. Нашша сстарая память блокирована. Таково уссловие контракта. Мы приходим в Зоотерику вроде бы на время, но осстаемся навссегда. Теперь ссдесь нашша жизнь.

— Но ты же всё помнишь, — повернулся я к ней. Лилит застыла, глядя куда-то в пустоту.

— Те девки, — я небрежно показал в сторону хохочущих над тупыми шутками гостей кошечек, — они дешевки, расходный материал. Им промыли мозг и сделали из них шлюх. А с тобой этого не вышло. Ты производственный брак, Лилит. И поэтому, чтобы ты не сошла с ума, вспоминая близких, из тебя и сделали зверя. Твою боль обернули против других. Ведь так?

— Не подходи ко мне больше, — ледяным тоном произнесла Лилит. — Не заговаривай ссо мной. Не показывайся мне на гласса, сснага. Иначе я нарушшу перемирие.

Она резко повернулась и ушла, гордо подняв голову. Только ее хвост жил какой-то отдельной жизнью. Он, в отличие от своей хозяйки, не умел контролировать эмоций. Хвост смахнул тарелку со стола, и она разбилась с жалобным звоном. Вторым ударом он хлестнул по руке одной из девчонок. Коктейль залил нарядное вечернее платьице, и та хотела уж было возмутиться, но, увидев разъяренную обидчицу, лишь заискивающе улыбнулась и начала вытирать пролитое салфеткой.

— Ш-шлюх-ха беш-шеная! — прошипела кошечка, когда за Лилит закрылась дверь.