— Так нагляднее, — мрачно прервал его стоявший напротив Аракчеева Барклай.

— Да, Михаил Богданович прав, — подтвердил задумчивый Кутузов. — Еще до своего отъезда в Москву его величество попросил нас показать, как сейчас дела в армии обстоят. Он принёс коробку с этими солдатиками и приказал: «Показывайте». Вот мы и игрались весь день, зато сами много недочётов увидели, не без этого. А на бумаге как напишешь, так и будет, она обычно всё стерпеть может.

— Так, а меня зачем вызвали? — Михельсон спрашивал рассеянно, осматривая расставленные по карте фигурки.

— Да хотим идею Платона Зубова о создании конной артиллерии использовать. Вот и понадобилось мнение кавалериста с твоим опытом. Я включил тебя, Иван Иванович, в наш комитет вместе с Алексеем Петровичем Мелиссино, — Кутузов потёр гладко выбритый подбородок. — Правда, Алексей Андреевич против, но тут уж ничего не поделаешь. Не единолично он, к нашему счастью, решения принимает.

— Я не вижу смысла в этих войсках, — довольно резко ответил Аракчеев. — Нам нужно все орудия свести к единому калибру, и провести стрельбы, чтобы убедиться — свинец никуда не годен. Другую картечь нужно использовать, другую!

— И какую же? — Барклай вперил неприязненный взгляд в Алексея Андреевича.

— Не знаю, смотреть нужно, — Аракчеев повторил жест Кутузова и потёр подбородок. — Чугун как вариант. И конную артиллерию его величество Павел Петрович опробовал у себя в Гатчине…

— И счёл приемлемой, — перебил его Кутузов. — Лёша, давай на чистоту уже говорить. Тогда ещё его высочество сильно задело, что Платон выдал его идею за свою. И когда он взошёл на престол, то отменил нововведение, не разобравшись, потворствуя своей обиде. Отец Алексея Петровича Мелиссино стоит у истоков конного артиллерийского лейб-гвардейского полка Павла Петровича. И он же создал для Платона те пять батарей, кои потом расформировали.

Это был давний спор. И Михельсон, прибывший на собрание комитета по артиллерии впервые, был поражён той откровенностью, которая уже давно возникла между другими членами.

— Да что ты пытаешься ему доказать, Михаил Илларионович, этому тупому солдафону, который только и мечтает, чтобы солдаты целыми днями по плацу маршировали. А сам ни разу пороха не нюхал, — выпалил Барклай, выпрямившись и сложив руки на груди.

— Ну куда уж мне, — Аракчеев усмехнулся. — Если вы не понимаете смысла муштры, то я никак не смогу объяснить. Не привык, знаете ли, метать бисер перед… — он осёкся, а на лице Барклая сыграли желваки.

— Что же ты замолчал, Алексей Андреевич? Договаривай. И поведай нам, идиотам необразованным, зачем всё это нужно, кроме того, чтобы пускать пыль в глаза? — процедил Барклай, не обращая внимания на нахмурившегося Кутузова, которого тоже не слишком уважал.