— Я… — он запнулся, а потом посмотрел на всё ещё орущую женщину. В её руках появилась какая-то палка, которую Салтыкова просунула сквозь решётку и тыкала ею в нашу сторону. — Я обращу на этот факт самое пристальное внимание.

— Подведём небольшой итог, — я задумчиво смотрел на палку. Где она её взяла? Даже интересно стало. А монастырские тюрьмы — это жестокое наказание. Сомневаюсь, что даже на каторге у Салтычихи настолько протёк бы чердак. Хотя там, похоже, и так клиника была. — Взятки, покрывающие вопиющие преступления. Халатность, приведшая к ещё большим жертвам, и полное попрание закона. Я ничего не забыл? — и я испытывающе посмотрел на Макарова. — Заметьте, Александр Семёнович, о самих преступлениях этой, хм, дамы, я не упоминаю, они совсем к другому вопросу относятся.

— Мы об этом часто с вами говорили, ваше величество, — мрачно ответил Макаров.

— Вот только воз и ныне там, Александр Семёнович, — отрезал я. — Это как с номерами домов. Указ есть, а номеров, согласно этому указу, как не было, так и нет. Мне что, нужно брать кнут и за выполнение каждого моего указа спрашивать на конюшне? Причём с каждого губернатора? Или вам каждый раз подобные представления устраивать? — Макаров промолчал, а Сперанский уже весь пошёл пятнами. — Пошли дальше. Жалобы. Почему на них не реагировали? Только потому, что жалобы были от крестьян на столбовую дворянку?

— Мы не можем реагировать на каждую бумагу, — Макаров, видимо, решил сегодня нарваться на неприятности.

— Я не прошу вас реагировать на каждую бумажку! В конце концов сумасшедшие, любящие жалобы строчить, тоже встречаются, как и те, кто просто насолить соседу хочет! — я рявкнул так, что Салтычиха заткнулась, а в её глазах появилось вполне осмысленное выражение. — Но когда этих жалоб сто тридцать семь, и в них во всех говорилось об одном и том же преступлении, это уже повод как минимум задуматься! И это учитывая тот факт, что крестьяне в основной массе неграмотные! Они не могли написать жалобу самостоятельно, Александр Семёнович. И как же сильно их допекло, что они нашли грамотных людей, чтобы составить эти челобитные? Сто, мать вашу, тридцать семь раз! Поэтому только представьте себе, сколько преступлений на самом деле совершила эта дрянь, — и я указал пальцем на притихшую Салтычиху. — Сколько невинных душ эта продавшаяся дьяволу ведьма погубила!

— Я понял, ваше величество, — и Макаров поклонился, гораздо ниже, чем обычно. Я же перевёл дыхание. Какой-то сизифов труд. Что за век, мать его⁈ Здесь всё идёт исключительно на экспрессии. Если нет надрыва и драмы, никто не почешется. Даже лучшие представители общества. Что уж говорить о других.