— Откуда он знает, что я интересуюсь дорогами? — спросил я на ходу, даже не глядя на секретаря.
— Я позволил себе написать о вашем интересе в письме графу, — невозмутимо ответил Сперанский.
Вот теперь я на него посмотрел очень даже внимательно. Даже остановился, разглядывая невозмутимого секретаря.
— Так, письмом Воронцова займёмся потом. А сейчас я хочу встретиться с врачом, — и взбежал по ступенькам на крыльцо, где стоял невысокий плотный молодой человек, поклонившийся при моём появлении.
Я рассматривал врача. Он начал заметно нервничать под моим пристальным взглядом и всё же попытался взять себя в руки. Молодой, не больше двадцати пяти лет на вид. Учитывая, сколько лет надо убить сейчас человеку, чтобы выучиться, начинают возникать определённые вопросы.
— Вы не слишком молоды, Матвей Яковлевич, чтобы быть врачом? — наконец спросил я его.
— Мне двадцать пять лет, ваше величество, — он взял себя в руки и отвечал спокойно. — Я окончил Московский университет в прошлом году, но во время моей учёбы профессора университета часто обращались ко мне за советами. Так, например, Чеботарёв Харитон Андреевич по рекомендации Политковского Фёдора Герасимовича пригласил меня для лечения своей дочери.
— Почему Политковский сам не взялся за лечение? — я испытывающе смотрел на него. Учёные Московского университета были мне заочно знакомы в связи с делами о принадлежности к масонским ложам. Я тщательно изучил дело каждого и велел пока их не трогать. А в Москве у меня было запланировано переговорить почти с каждым, чтобы понять, что с ними делать.
— Я не знаю, ваше величество, — Мудров развёл руками. — Не могу вам ответить.
— Вы вылечили дочь Чеботарёва?
— Да, ваше величество, — он утвердительно кивнул, ещё раз подтверждая свои слова.
Я ещё с минуту смотрел на него, затем указал рукой на дверь: — Пойдёмте. Осмотрите её величество Елизавету Алексеевну, а потом пройдёте со мной на кухню. У меня есть подозрение, что недомогание близких мне людей и части двора как-то связано с едой.
— Почему вы так думаете, ваше величество? — Мудров внезапно собрался, я бы даже сказал, что он стойку сделал.
— Потому что я запретил подавать сегодня на стол многие блюда, и им стало лучше, — я поднял руку, предотвращая его вопрос. — В последнее время я весьма ограничиваю себя в еде. Кроме того, мои младшие братья и сёстры не едят тяжёлую для них пищу, и так получилось, что мы остались здоровы.
— Понятно. Мудров задумался, а затем поднял голову и спросил: — Я могу также поговорить с кухонными работниками?
— Делайте всё, что посчитаете нужным, — и я рванул дверь на себя до того момента, как подбежавший гвардеец откроет её передо мной. — Идёмте.