— Ваше величество, — Раевский нахмурился, и уже даже тронул поводья, но я остановил его.
— Расслабься, Коля, гвардейцы Зимина чуют оружие похлеще той собаки. Если они с господина Д’Эдувиля сапоги не сдёрнули, значит, нет там у него ножа.
В это время посол приблизился к нам. Марс всхрапнул и ударил по земле правым передним копытом. Похоже, ему не понравился жеребец француза. Я похлопал Марса по шее, успокаивая, и обратился к послу.
— Господин Д’Эдувиль, что заставило вас пойти на столь чудовищное нарушение этикета? — спросил я, когда посол приблизился ещё ближе.
— Я решил испытать судьбу в который уже раз, ваше величество, — ответил Д’Эдувиль, умудрившись поклониться прямо в седле, — и просить о разговоре именно здесь только потому, что рядом совершенно точно нет английских и австрийских шпионов.
— Это вы погорячились, господин Д’Эдувиль, если шпион хороший, то мы можем узнать, что он был шпионом лишь из мемуаров этого негодяя. Вот вы, например, можете поставить свою жизнь на то, что Николай Николаевич не является чьим-нибудь шпионом? — и мы вместе посмотрели на опешившего Раевского.
— А Николай Николаевич, хм, — Д’Эдувиль на секунду замолчал, а потом продолжил, — является шпионом?
— Если только он совершенно безукоризненный шпион, о котором мы даже из мемуаров не узнаем, — доверительно ответил я французскому послу, чуть наклоняясь вперёд. — Так о чём вы хотели со мной поговорить?
— Ваше величество, консул Бонапарт предлагает вам заключить с Францией союз. Если вас волнуют моральные стороны вопроса, то договор может быть тайным, — выпалил Д’Эдувиль и посмотрел на меня, а в его глазах я прочитал отчаянную решимость.
Ничего не ответив, я развернул коня и тронулся шагом по дороге. Раевский и Д’Эдувиль переглянулись и поехали следом. Я же пытался лихорадочно просчитать варианты, стараясь из всех хреновых выбрать наименее стрёмный. После той свиньи, которую нам подложили англичане, предложение Наполеона нужно было как минимум обдумать. Потому что у меня нет гарантии, что следующие тридцать сребреников не пойдут на организацию заговора уже против меня самого.
— Что ты читаешь? — Лиза вошла в кабинет и изящно села в кресло, стоящее рядом с диваном, на котором я развалился, держа в руках книгу.
Вместо ответа я продекламировал:
— 'Ты мне верна!.. тебя я снова обнимаю!..
И сердце милое твоё
Опять, опять моё!
К твоим ногам в восторге упадаю…
Целую их!.. Ты плачешь, милый друг!..
Сладчайшие слова: души моей супруг —
Опять из уст твоих я в сердце принимаю!..'
— О, — только и смогла сказать Елизавета, а потом вскинула на меня глаза. — Кто это написал?