— Но, ваше величество…

— Краснов, проследи, — равнодушно проговорил я, разворачиваясь и уходя по коридору в сторону своих апартаментов. Скворцов должен был уже перебраться сюда, а мне ещё предстояло выдержать поминальный обед.

Обед прошёл в мрачном молчании. Народу было много, и всё время я ловил на себе взгляды: злобные, чуть ли не ненавидящие от Константина и матери, задумчивый от Елизаветы и жены Константина, и настороженно-любопытные от всех остальных. Обстановка была настолько напряжённой, что все вздохнули с облегчением, когда эта пытка закончилась.

— Я прошу остаться здесь с вами, или удалиться в Павловский дворец, — ко мне подошла вдовствующая императрица. Она была бледна, но держалась с достоинством.

— Нет, — я покачал головой.

— Почему вы не позволяете мне и шагу ступить, Александр? — вскричала она, и на нас начали оглядываться ещё не убравшиеся скорбящие.

— Не нужно кричать, ваше величество, — спокойно ответил я. — Я понимаю ваше горе, я сам потерял отца. Мы вернёмся к этому разговору, но чуть позже, скажем, через неделю. А пока возвращайтесь в Михайловский замок.

— Чего вы добиваетесь, Александр? — устало проговорила она.

— Я добиваюсь спокойствия в собственном доме. Мне будет достаточно хищников, кружащих вокруг трона, чтобы ещё и за тыл переживать. Мне доложили, что вы пытаетесь настроить против меня моих сестёр, ваших дочерей. Не нужно этого делать, — в моём голосе прозвучала угроза. — Надеюсь, мы поняли друг друга.

Она ничего не ответила, только вскинула голову и удалилась. За ней тенью следовал приставленный Зиминым Бобров.

Ко мне же подошёл Макаров.

— Учитывая скорбный день, я не делал доклада, ваше величество, — он смотрел вслед практически убежавшей императрицы. — Могу я поинтересоваться, не слишком ли вы сурово поступаете с родными?

— Нет, — я покачал головой. — Знаете, что самое главное я понял, тщательно, день за днём изучая ваши доклады?

— Нет, ваше величество, откуда мне знать? Вы крайне редко делитесь со мной своими догадками, — иронично усмехнулся Макаров.

— Я понял, что во всём этом огромном, надо признать, списке, нет ни единого имени, кого бы действительно сильно обидел мой бедный покойный отец. Не единого человека, которого он лишил бы чего-то, несомненно, важного и ценного. Да что там, даже Зубовы после весьма короткой опалы были восстановлены в правах.

— Это не значит, что по-настоящему опальные господа не поддерживали заговорщиков. — Мы говорили настолько тихо, что друг друга с трудом могли расслышать.

— Да-да, я мысленно с вами, люблю и целую, — вот сейчас я усмехнулся. — Нет, Александр Семёнович. Те, кто действительно имели повод обидеться, да ещё и настолько, чтобы жизни лишить, сидели, как мыши под веником и пошевелиться боялись. Вот когда о смерти Павла Петровича услышали, начали потихоньку шеи тянуть, чтобы разглядеть, что же всё-таки происходит. А повели себя как последние трусы, подлые и лишённые даже намёка на честь, как раз те, кто был обласкан и получил много чего очень полезного для себя из щедрых рук Павла Петровича.