— Понимаешь, давно хотел побывать в Париже. Очень давно — еще в двадцатом году взял билеты на март, и…

— И? — не сразу понял Пушкин многозначительной паузы.

— Коронавирус же. Как раз мир в двадцатом году в марте закрылся.

— Точно, в масках же все ходили! — вспомнил Пушкин, звучно хлопнув себя по колену. — Надо же, чуму и конец света обещали, а уже забылось совсем. Прививки еще делали, в Москве на улицу только с аусвайсом, в шаурмячную без куар-кода не зайдешь…

— Да, было время. Когда коронавирус кончился, я снова решил весной сгонять в Париж на пару дней.

— И взял билеты на март двадцать второго? — в этот раз уже сходу догадался Пушкин.

— Именно.

— Да, неудачно получилось.

— Есть такое. В двадцать четвертом даже билеты не брал, по личным причинам не удалось, — невольно потрогал Андерсон тонкий белый шрам на лице. — В двадцать шестом снова взял, снова на март.

— А ты хорош! — уже не сдержался Пушкин.

— После двадцать шестого я уже рукой махнул. Подумал — может ну его, это Париж? А недавно вдруг снова потянуло. Вчера днем билет взял, и вот я здесь.

— Обманул мироздание?

— Вроде того, застал врасплох, — усмехнулся Андерсон и махнул рукой в сторону витрины кафе. — Пришел вот, луковый суп попробовать. Читал, здесь самый лучший в Париже.

«Наглая ложь», — коротко прокомментировал Пушкин, выразившись созвучно, но в одно слово и чуть более ярко. Потом добавил что-то на французском — которого Карл не знал, но по тону высказывания понял, что и в этой фразе смысл созвучен.

— Да? Ну и ладно, зато вид хороший, — обернулся в другую сторону Андерсон, показывая на виднеющуюся неподалеку Эйфелеву башню. — Только эта лошадиная задница немного панораму портит.

Самая знаменитая достопримечательность Франции отсюда, с площади Трокадеро, действительно была видна с некоторыми помехами — в которые в числе прочих входила конная статуя на высоком постаменте. К Эйфелевой башне обращенная передом, а к уличной террасе кафе противоположной своей стороной.

— Эта лошадь, между прочим, несет генерала Фоша, подписавшего Компьенское перемирие завершившее Первую мировую, — прокомментировал Пушкин.

— Ну это меняет дело, — с насмешкой покивал Андерсон. Он хотел было сказать что-то еще, но вдруг осекся на полуслове, прислушиваясь. Пушкин тоже насторожился, глядя на небо. Откуда раздавался постепенно усиливающийся — до непривычных, невозможных и даже пугающих для центра города значений, гул самолетных двигателей.

Не говоря ни слова, оба мужчины в изумлении наблюдали как появившийся из-за крыш в зоне видимости огромный самолет — с надписью «Air France Cargo» на борту, в пикировании влетел прямо в основании Эйфелевой башни.