Papa же за обедом был необычайно собран и сосредоточен. Его пальцы, обхватившие хрустальный бокал, казались почти прозрачными на фоне темного вина — словно старинная гравюра, запечатлевшая руку государственного человека в момент принятия судьбоносного решения.

— Всё только начинается, — сказал он, и в его голосе прозвучала та многозначительность, которую обычно приписывают историческим персонажам уже постфактум, когда их слова обретают вес в учебниках. — Но начало… что ж, начало хорошее.

Он отпил вина, поставил бокал на скатерть с вышитыми вензелями и добавил, глядя куда-то поверх наших голов:

— Равновесие. Важно держать равновесие.

— Европейское? — не удержался я.

Papa усмехнулся, но глаза его остались серьезными.

— Но есть еще Северо-Американские Соединённые Штаты!

В комнате на мгновение воцарилась тишина. За окном, в саду, шелестели листья, будто перешептываясь о чём-то своём, не предназначенном для наших ушей.

— Но мы выиграли время, — наконец произнёс Papa.

— Сколько? — спросила Mama, и её голос прозвучал так, словно она уже знала ответ, но хотела услышать его ещё раз — для уверенности.

— Сколько получится. Каждый месяц — это сто тысяч оставшихся в строю солдат. Год — это свыше миллиона. Молодых и здоровых солдат!

Он посмотрел на нас, словно ожидая возражений. Но кто мог ему возразить?

— Оно того стоит, не правда ли?

Откуда у Papa такие данные, я не знал. Возможно, это были расчеты теоретиков Генштаба, возможно — его собственные умозаключения, основанные на опыте прошлых войн. Войны с Японией. Впрочем, опыт прошлых войн — вещь коварная.

Я знал, что потери России в Первой мировой были чудовищными. Но какими именно? Цифры в книгах разнились: то ли два миллиона, то ли три, то ли все пять. А может, и больше. Всё зависело от того, кто и как считал. Да и во Второй мировой, как ни странно, точных цифр не было. Одни говорили — двадцать миллионов, другие — сорок. Третьи шептались, что и все пятьдесят.

А в той войне, о которой в две тысячи двадцать шестом году не рекомендовалось говорить всуе, потери и вовсе оставались загадкой. Официальные сводки гласили одно, частные письма — другое, а правда, как водится, лежала где-то посередине. Если вообще существовала.

Много. Очень много.

Плюс я.

Может, сейчас обойдётся? Или, по крайней мере, без меня?

Мысли эти, конечно, недостойные. Но разве не естественно, что человек, пусть даже и связанный узами крови с власть предержащими, хочет жить?

После ужина Papa и Mama попрощались с нами, велев быть умницами. Им предстояла поездка в Москву.

— Нашу древнюю столицу, — сказал Papa с лёгкой усмешкой, как будто напоминая самому себе, что Петербург всё-таки моложе.