— Зачастил ты стричься, Амос.

— Славного и доброго! — традиционно поприветствовал я старого служаку.

— Экодар грядет! — столь же традиционно ответил он, поднимаясь. — Ого…

Увидев, что он смотрит на меня, я внимательно оглядел себя спереди и с боков. Не увидел ничего необычного. Изношенная футболка оверсайз только вчера выстирана, длинные и тоже слишком большие джинсовые шорты затянуты ремнем, на ногах кеды. Выгляжу, как всегда, вроде не испачкан ни в чем.

— Ты изменился, Амос, — тихо сказал Бишо.

Скрипнув протезом, он остановился в шаге от меня, вгляделся в глаза, покачал головой:

— Сильно изменился.

— Да вообще не изменился, — рассмеялся я, разводя руками. — Разве что похудел еще сильнее. Но это потому, что опять бегать начал — я уже рассказывал, когда последний раз стригся.

— Не бросил?

— Бег? Нет. Скорее наоборот — никак не могу наесться бегом и ходьбой, — признался я. — Словно за шкирку тащит меня кто на Манеж.

— Главное, что не к бутылке тащит, — заметил старик и указал на кресло: — Ты стричься? Зачастил что-то — хотя я только рад.

— Работы совсем мало? — я спросил с искренней участливостью.

К кому — к кому, а вот к старому Бишо я всегда относился с огромным уважением и состраданием, искренне восхищаясь его прошлым и о нем же скорбя. Бишо потерял на службе в Разведке обоих сыновей и сам вышел из своего последнего боя не целиком. А когда от горя умерла жена, он остался совсем сиротой. Хуракан платил ему двойную пенсию — как ветерану и покалеченному в бою, плюс он вроде как имел ежегодные начисления за полученные на службе награды. Но как он однажды сказал, срезая мне прядь волос на макушке — на кой хер нужны деньги, если не на кого их тратить? Ему самому не требовалось ничего, кроме скудного питания пару раз в день, чуток кофе и порой чуток алкоголя — много пить он себе не позволял. А от суицида его спасла работа в парикмахерской, где он заменил жену, и разговоры с клиентами. Все это я знал из бесед с ним во время стрижки.

— Работы полным-полно! — Бишо вдруг широко усмехнулся и кивнул на покинутое кресло. — Это раньше я там от безделья газетки почитывал. А последние дни с утра до вечера на ногах. Все как один кинулись стричься! Мужики — под ноль, а прекрасные дамы больше под гребенку. И всем вдруг стало плевать на угрозы Шестицветиков. Да и те явились одна за другой — и каждую я налысо отстриг, а они как овцы покорные сидели в кресле и слезки пускали по локонам отрезанным… Не твоя работа часом, парень?

— ВНЭКС, — коротко и уверенно ответил я. — Их работа. Я только краем замешан.