Прошла неделя после того, как беловолосый парень принес Айви домой. Тигвин мечтал, чтобы дочь скорее оправилась и все волнения забылись. Но вести о новых знамениях расползлись по улицам быстрее огня по сухой соломе.
Еще три лика Хвенья дали трещины — все в храмах, ближайших к дворцу. В нижнем городе люди уже спорили на площадях до хрипоты: одни клялись, что хористку нужно вернуть в храм, иначе бог окончательно отвернется от столицы; другие, наоборот, требовали суда и казни, уверенные, что беды начались именно с нее.
У главного храма, где Айви пела в последний раз, толпа собралась с самого утра. Те, кто пришел на службу, увидели, что хористки нет, и часть людей просто развернулась и ушла. Другая часть осталась орать под дверями, требуя вернуть «голос Терины» обратно к алтарю.
Хуже всего реагировали казармы.
Ночной доклад от капитанов лежал у Тигвина на столе до сих пор, будто мог сам собой переписаться во что-то менее отвратительное. Воины спорили, ругались, дрались из-за пустяков. Кто-то повторял слухи о ведьме. Кто-то — о святой деве. Кто-то шепотом передавал, что Ладин ходит по казармам, беседует с курсантами, давит на их благочестие и страх, напоминая, что корона не имеет права прикрывать ту, из-за которой гневается Хвенья.
Тигвин не боялся мечей. Он боялся момента, когда люди перестают понимать, кого должны защищать.
По сравнению с этим почти круглосуточное присутствие Кира в покоях Айви казалось мелочью. Неприятной, раздражающей, временами откровенно бесившей — но все же мелочью. Парень хотя бы не пытался причинить его дочери вред. Более того, пока что именно он стоял между Айви и половиной бед, валившихся на нее одна за другой.
Это было меньшее из зол.
Хотя Тигвин предпочел бы мир, в котором у дверей его дочери не дежурят ни влюбленные юноши, ни вооруженные храмовники.
Он остановился у нужной двери и на миг прикрыл глаза, постучал.
Один раз. Коротко, резко.
Из-за двери почти сразу послышались шаги. На пороге возник Кир с таким невозмутимым выражением лица, будто Тигвин не отрывал его от дочери, а пришел просить милостыню.В растрепанном юноше проступили черты старого друга: ясный взгляд, острые скулы, орлиный нос и волосы, белые, как снег на вершинах нездешних гор.
— Добрый день, Командор, — сказал Кир.
— Не настолько доброе, чтобы я поверил в твою вежливость, — отрезал Тигвин и вошел, не дожидаясь приглашения.
Айви сидела у окна в светлом платье, с распущенными волосами, сердитая и подозрительно свежая для девушки, которую рвали на части храм и дворец. На столике рядом с ней стоял нетронутый завтрак. У ее ног лежал плед, а в глазах уже горел тот самый упрямый огонь, который Тигвин знал слишком хорошо.