— Как вы понимаете, больше проигрывать мне было нечего, но и оставить все в том положении, которое сложилось, я не мог. Я должен был спасти Лулу от печальной участи, на которую ее обрек. Мы обсудили это с господами, они со мной согласились, и мы вместе нашли простой, но достойный выход.

— И?

— Мы стали играть на жизнь и смерть!

Я несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь, но ничего не вышло. Нервы ни к черту!

— Скажите еще раз, шевалье, на что вы стали играть? Я плохо слышу по ночам.

— На жизнь и смерть, — как ни в чем не бывало повторил гасконец. — Согласитесь, это единственная достойная дворянина ставка!

— И в чем именно заключалось ваше пари?

— Все просто, любезный де Ла Русс. Тот из нас троих, кто выкидывал наименьшее число очков, должен был пойти в свою комнату и застрелиться.

— Поэтому вы ищете пистоль? — заподозрил я самое худшее. Только этого нам не хватало. У д’Артаньяна хватит благородства на самом деле пустить себе пулю в висок, если он считает, что обязан это сделать. И слово чести для него не пустой звук.

— Понимаете, сначала я поставил на кон свою жизнь, но взамен потребовал вернуть Лулу. Мне повезло, и я отыграл ее обратно. Тогда я вновь сыграл на Лулу, попросив вернуть на кон трех лошадей, и опять выиграл. Но когда я потребовал сыграть на запасных лошадей в надежде вернуть и их, мои соперники не согласились, заявив, что им скучно попросту тратить время, и тогда мы все же начали играть на жизнь и смерть. Мы бросали по две кости. Первому моему противнику не повезло, у него выпало две двойки. Но второму не повезло еще больше — он выкинул двойку и единицу! Редкая неудача!

Я слушал, как завороженный.

— А потом кубики кидал я, — продолжил историю д’Артаньян. — Такого броска не ждал никто!

— Вы выкинули две единицы?

— Именно! Это было невозможно, шанс один на миллион, но я это сделал! И теперь мне придется застрелиться. Мне жаль, шевалье, вы были прекрасным товарищем, но все имеет свой конец. Главное, трое лошадей остались при вас, как и Лулу. Поэтому вы сможете продолжить экспедицию. Прощайте!

Я лихорадочно соображал. Может, просто вырубить гасконца, потом связать ему руки. Но д’Артаньян слишком гордый, он мне этого никогда не простит. Но при этом он все же останется жив — это главное!

Я уже начал было приноравливаться, как бы половчее осуществить задуманное, как д’Артаньян повернулся ко мне.

— Шевалье, это мой долг чести, и я должен его исполнить. Ступайте! Все будет хорошо!

Покачав головой, я вышел из комнаты, прихватив рапиру, и спустился на первый этаж. Два давешних дворянина в одиночестве сидели в обеденном зале. Взгляды у них были злые и трезвые. Они ждали.