После Парижа воздух здесь казался особенно чистым и вкусным. Я дышал и никак не мог надышаться.
— А не выпить ли нам вина, господа? — предложил д’Артаньян, жестом фокусника доставая из седельной сумки две бутылки.
— И поесть бы не помешало, — слегка ворчливо заявил тевтонец, извлекая из холщевого мешка жареную баранью ногу, и, чуть смущенно, добавил: — Вот, прихватил по случаю в трактире. Все одно пропадать добру…
Н-да, мои товарищи по путешествию оказались ребятами хваткими. Сам я не внес в общую кассу ничего, просто не подумал об этом в нужный момент.
И это, черт подери, был самый вкусный ужин из всех, которые я ел в своей жизни!
Когда все насытились и более-менее приготовились к ночлегу, а костер еще горел, мы собрались вокруг огня, и я предложил, но таким тоном, что никто и не подумал отказаться:
— Будем нести ночной дозор по очереди! Каждые два часа меняемся. Сначала шевалье д’Артаньян, затем фон Ремер, последний я. Еще не хватало, чтобы нас взяли спящими.
Себе я оставил худшую смену — под утро, когда самый сон и глаза слипаются. Но ничего, организм молодой, выдержит.
— Эх, — мечтательно протянул д’Артаньян, — сейчас бы оказаться в объятьях моей вдовушки…
— У них там, поди, уже другие кавалеры на вечер, — вспомнил я веселый нрав девиц.
— А моя невеста ждет меня, — внезапно разоткровенничался фон Ремер. — Она самая прекрасная девушка на всем белом свете! Когда я вернусь домой, мы поженимся.
— Не боитесь оставлять красавицу одну и без присмотра? — спросил с любопытством гасконец, не желая, впрочем, оскорбить немца. — Мало ли кто обидит, а вы далеко.
— Крепкие стены замка ее отца и пятьдесят вооруженных человек не дадут ее в обиду, — улыбнулся Ремер. — Хотя, вы правы, времена нынче неспокойные. Но стены замка высоки, его за двести лет пытались брать штурмом пять раз, и каждый раз безуспешно. Даже малыми силами там можно держать оборону. Я опасаюсь иного. Война истощила все запасы, а когда солдатам не платят, они начинают бунтовать.
— Это плебеи, — пренебрежительно сплюнул на землю д’Артаньян. — Благородный человек служит не за деньги. Есть клятва своему сюзерену, и кто нарушит ее — навозный червь, не достойный жить!
— Полностью с вами согласен, шевалье!
Я негромко запел, переводя в уме с русского на французский, так, чтобы получилось более-менее складно:
— Зависит все, что в мире есть, от поднебесной выси,
Но наша честь, но наша честь от нас одних зависит*…
*Автор слов Леонид Дербенев, песня к кинофильму «Мушкетеры 20 лет спустя»
Оба моих товарища, честное слово, заслушались, хотя пел я так себе и переводил, наверное, скверно¸ без особой рифмы. Зато пел с душой, и попытался вспомнить все куплеты, хотя мог что-то и упустить. Давненько я не слышал эту песню, хотя когда-то она мне очень нравилась.