Он молчал долго, счетов на десять. За эти десять счетов Мясник переставил себя на полшага, а где-то слева хрустнуло так, что заложило уши.
— Не пойду, — сказал Спорыш. — Хозяин, я туда пойду и оттуда не вернусь. Вернется что-то, и оно будет с тобой очень вежливое.
Графа для непонятного у меня к тому вечеру была исписана сплошь, и я дописал поперек.
Из мути прямо на нас вылетела сорванная с бока плита размером с добрую телегу. Мясник ее не обошел. Он не мог: на трех ногах не обходят, в таком состоянии только встают навстречу и упираются. Он и уперся — обсидиановой в жижу, головой вниз, рогами вперед. Глыба пришла в трутовики с сухим грохотом. Панцирь на буйволе хрустнул в двух местах, что-то в нем поехало вбок, но он устоял и сбросил плиту в сторону.
Из тех, кто держал меня в этом лесу живым, у меня оставалось трое, и все они были уже порченые. Я развернулся мордой к желтому свету и начал считать вслух, потому что в голове счет уже не держался.
Триста шагов до туши. Плита с щелью — на левом боку, шагов на сорок в сторону от глотки, невысоко, локтей десять от поля. Дойти можно. Дойти — некому: одиннадцать я потратил в глотку и не жалел о них ни секунды.
Двенадцатый стоял полный до отказа, не спустив ни капли на дорогу, и приказа слушать не мог. Звезду мне выключили перед ударом авангарда — сошли с борозд, и провод оборвался. Мертвец вне контура не слышит никого, это я знал с курганов и на этом строил всю схему.
Только один конец провода из двенадцати я в свое время залил не пыльцой, а собой. Я поднял правую руку и поискал этот конец там, где ему и полагалось быть, — не в земле. В себе.
Он нашелся сразу, как находится заноза, о которой ты весь день помнил. Я потянул, и он потянулся, а вместе с ним по нему в меня пошло обратное: холод в кисть, в локоть, в плечо, и то самое, что уже трогало меня недавно, снова поднялось и посмотрело. В прошлый раз меня читали как адрес на конверте. Теперь читали внимательнее и с уважением, как приказчик читает бумагу от очень богатого дома.
— Иди в щель.
И Двенадцатый пошел. Он шел не в лоб и не по прямой. Под его обмороженными сапогами жижа схватывалась хрупкой белой коркой, и по этой корке он и шел, наискось, как ходят по льду люди, которым не впервой. За ним оставалась белая полоса, единственная светлая вещь на все дно Ямы, и по ней я его и провожал глазами до самого конца.
Пока он шел, я взялся за свою сеть. В ней было девяносто четыре нити, а из них шестьдесят восемь вели к обычной пехоте, ослепшей, оглохшей и уже никуда не годной. Держать их и одновременно лить в цель то, что я собирался, — на это меня не хватало. Я это знал точно, без прикидок, потому что за девять лет практики выучил свою емкость лучше, чем свое лицо.