Нити гасли не по одной. Они гасли горстями, как гаснут окна в квартале, куда зашли с факелами. Шлюзы у меня были открыты, и все это шло мне в голову: пачка, пачка, четыре подряд, пачка. Розовые поганки, желтые зонтики в лиловый горошек, бирюзовый пух, набивка для подушек в приличных домах. Все это перемешивалось с трухой и уходило в жижу в сажень шириной.
Весь поход я хотел, чтобы в графе убыли у меня стояло честное число. Число мне выписали. Почерк был чужой. К сороковому счету считать стало нечего.
— Хозяин, — Спорыш держался в вороте и кашлял, и кашель у него шел с присвистом, как у старого пильщика. — Хозяин, а нас тут сейчас в фарш. Просто в фарш, без всякого рецепта.
Он был серый с той подготовки к морозному удару и темнел дальше, к сизому. Пыльцы у него не осталось ни щепоти, светить ему было нечем, и в этой буре мой единственный фонарь работал остывшей золой.
Ткач Спор стоял за левым плечом, где я его все еще держал для надежности, и молчал. Я ловил себя на ожидании шелеста и злился, что шелеста нет. Молчать ему велел я сам, относительно недавно, и цена вопроса была в слова — две штуки, и оба мне еще предстояло куда-то деть.
Справа неподвижно торчал двенадцатый. От него тянуло в ухо, как из приоткрытой подвальной двери.
Синица снялась с холки Мясника и полетела в темноту. Летела она вполоборота, заваливаясь на левое, — сустав ей проросло насквозь, и в воздухе ее теперь несло, как несет бумажный сор в сквозняке. Но она добралась, и по связи пришел образ.
Плита. Одна из тех, что с нахлестом лежат на боку черепицей, — лопнула вдоль и приподнялась краем. Под краем — щель в человеческий рост, влажная, и в глубине щели что-то ритмично сжималось и разжималось, отдавая мутным желтым.
Тем самым болезненно-грязным желтым светом, который я уже видел в открытой глотке за миг до того, как одиннадцать сгустков стужи погасили его насовсем.
— Пупырышек. Гляди.
Я пустил ему картинку. Спорыш подтянулся выше по вороту, свесил усик и подержал его в воздухе, ловя не свет, а запах.
— Ой, — усик замер на полпути обратно. — Ой, хозяин. Это не пузо.
— Знаю, что не пузо.
— Нет, ты не знаешь, а я знаю. Я это ел. — Усик убрался. — С самого спуска ел, вот прямо это. Он этим не жрет и не дышит, а копит. Оттуда все и берется — и зелень его, и вонь, и цветочки твои. Там у него склад.
Глубинные споровые железы. Корень всей его перекошенной силы, который тысячу лет лежал под двенадцатью слоями окаменевшего хитина, а сейчас торчал наружу и светился в темноте, приглашая.
— Голодный?
— Ага.
— Там на два пуда открытой сути. Пойдешь?