— Верх, — показал я посохом. — Только верх.
Мясник рвал. К концу у меня прибавилось шесть десятков половинок, которых предстояло собирать заново из запчастей, и ни одного лишнего утопленника. Мертвецы падали на твердое кулями. Кто-то терял иссохшие руки, у кого-то раскалывалась шляпка. Меня это больше не занимало.
— За шкирку их и на сушу, — я похлопал буйвола по боку, и рука ушла в липкое по локоть. — Молодец, рогатый.
— Полководец снова в силе, — заметил Спорыш. Свечение у него выровнялось до тусклого голубого, до наглого синего еще не дотянуло. — Хозяин, а те сто девятнадцать…
— Заткнись, пупырышек.
Он и заткнулся. Гифы из моей шеи при этом не вынул, а я не стал просить.
БУМ-БУМ. БУМ-БУМ.
Стук шел громче. Хозяин Ямы получил свою пошлину и даже не поднялся за ней с места. Я выстроил своих грибных легионеров заново — потрепанных, укороченных, перемазанных черным.
— Вперед, — скомандовал я хрипло. — Идем по наводке пернатой, где твердо. И если кто-нибудь еще увидит гриб с протянутой рукой — рубите, не докладывая.
Пошлину я на сегодня уже внес. Сто девятнадцать. Сдачи не дали.
Глава 14: На дне Споровой Ямы
«В учебнике у каждой единицы есть имя и роль. На поле у нее есть только вес и направление. Имя нужно не ей, а тебе — чтобы потом было чем оправдываться перед заказчиком.»
Гоблинский Фельдмаршал Хрум Костедробитель, «Экономика массовых захоронений и тактика гниющего строя»
Горнов не было. Было чавканье — влажное, на много глоток, и оно шло из тьмы раньше, чем в этой тьме обозначилось хоть что-нибудь.
Потом обозначилось. Плесневики стелились по жирной земле, обтекая наросты, — шипастые сгустки слизи, которых я перевидал от самого оврага и которые здесь стали вдвое крупнее и втрое наглее. За ними, ритмично сжимаясь, подскакивали пухлые мешки споровиков. Чужих. Свои у меня были посчитаны.
Легион принял удар молча. Передние ряды навалились мертвой массой, и началась грызня — вязкая, без единого выкрика, потому что кричать было некому. Шипы входили в трухлявые панцири с хрустом. Мертвецам было плевать. Они переставляли ноги и втаптывали агрессивную слизь в черную почву, и слизь входила в нее, как входит в тесто палец.
— Хозяин! Их слишком много! Они нам сейчас все гифы на пиратский флаг порвут!
— Не отсвечивай.
Я встал за Мясника. Буйвол закрыл меня целиком, и любой споровик, добравшийся до него, размазывался копытом в зеленую лужу. На левую заднюю он при этом припадал, а живую переднюю, разъеденную на промоине до кости, старался в лужи не ставить. Я это видел и делал вид, что не вижу.