Бюрократия в эпицентре — вполне в духе местной природы. Я взвесил. Тратить резерв на лесного клерка и его свиту — верх некомпетентности, силы мне нужны на хозяина Ямы. Взятка выходила дешевле.
— Пятьдесят? Грабеж средь белого дня. — Я развязал кошель. Кругляшки приятно холодили пальцы и этим успокаивали. Тени качнулись ближе, наставив алебарды. — Тридцать, и мы забываем о квитанции. Пару серебряных сверху за молчание.
Мытарь оскалился рядами кривых щепок и протянул навстречу корявую ветку.
— Ты кому суешь… — Голос Спорыша шел откуда-то из-за двери, из очень далекой комнаты. — Это пень, хозяин. Это пень с шипами.
Я отмахнулся и стал отсчитывать.
Тогда он вогнал гифы мне в шею. Не вцепился, как на спуске, — вошел, на всю длину, под самый воротник. Я дернулся и перенес вес на правую. Колено сложилось.
Боль пришла чистая, без прикрас, и морока в ней не было ни на волос. Мир сел на место. Хоровод поганок оказался зарослями жгучего мха, руки нищих — корнями, а мытарь со свитой — грибным стволом, и с шипов этого ствола в двух вершках от моего лица мерно капала слизь, прожигавшая камень. Рука, сжатая в кулак, висела над шипом — будто в ней и вправду только что было золото.
Я убрал руку. В ней ничего не было.
— Кхм. Проверка бдительности, — сказал я вслух, потому что нужно было что-нибудь произнести. — Вы прошли.
— Я тебя укусил, — сообщил Спорыш, все еще тихо. — В следующий раз кусаю сразу. Без переговоров.
Ткач Спор стоял в трех шагах и не шевелился. Я повернулся к нему.
— Ты стоял и смотрел.
— Ты остановился и говорил, — прошелестело в голове. —Я полагал, что ты говоришь.
— С пнем?
Ткач помолчал. Вторая его заминка за поход, и я уже понимал, что заминка у него означает то же, что у меня.
— Я не знал, что ты видишь неправду, — отозвался он наконец. —Споры — это воздух. Воздух не лжет.
Вот и вся моя страховка от местного дурмана: древний Хранитель Круга, для которого миазмы Ямы — погода, и который не догадывался, что у чужака голова устроена иначе. Чужаков в его эпоху здесь не водилось.
— Запоминай, — я обтер шею, на пальцах остались синие ниточки. — Меня эта дрянь берет. Увидишь, что я разговариваю с деревом, — вмешивайся. Не жди, пока меня укусят.
— Я запомню, Владыка Тлена.
Потом я обернулся к Легиону, и шутить стало нечем. Пять десятков ударов сердца меня держала контора. Приказ за это время никуда не делся. Приказ был «вперед», а волна не умеет останавливаться сама. Я сам это выяснил на марше и сам себя этому выучил. Пятьсот мертвецов, оставшихся у меня после спуска, честно шли вперед все то время, пока я торговался, и впереди была не земля.