— Мы на месте, — сказал я, вглядываясь в пульсирующую тьму, откуда шел низкий утробный рокот. Перехватил посох поудобнее и шагнул первым — пусть Легион привыкает, что вперед иду я, а не команда.
* * *
«На всякой дороге сидит мытарь, даже если дорога пустая. Не заметил его — значит, уже заплатил и не понял чем.»
Хапуга Двупалый, мздоимец Третьей Пошлинной Управы
Дно Ямы не чавкало. Оно подавалось под сапогом, как теплое брюхо чего-то дремлющего и очень большого, и на каждый шаг отвечало встречным движением, будто примеривалось. Из цвета ушел последний зеленый. Осталась гамма застарелого синяка — грязно-лиловое, багровое, угольное, — и в этой гамме грибы стояли ощетиненные костяными шипами в локоть, а шляпки над шипами наливались светом в такт удару снизу.
БУМ-БУМ. БУМ-БУМ.
Удар шел из-под подошв и вновь отдавался в костях. Правое колено, вывернутое при посадке, отзывалось своим, помельче и чаще. Откуда у гриба сердце? Чему там биться — куску перепревшего мицелия, гоняющему по жилам едкий сок? Или это тысячелетняя злоба стучит о ребра из окаменевшей древесины? Я оперся на посох и решил, что вопрос академический, а колено нет.
Спор в воздухе стояло столько, что каждый вдох приходилось проглатывать, как ком колючей шерсти. Висеть они перестали, а вместо этого закручивались медленными спиралями, и спирали уходили вниз, туда же, куда бил стук.
Спорыш на плече сел. Не заткнулся — сел, как садится фонарь, в котором кончается масло: сияние ушло в дрожащую серую точку, а голос ушел вместе с сиянием.
— Их тут слишком много, — выговорил он тихо, и это было хуже любого визга. — Хозяин, я тут не голос. Я тут один из миллиона.
Я набрал воздуха, чтобы ответить. Это было последнее, что я сделал по своей воле в ближайшие пять десятков ударов сердца.
Вонь гнили сдала место сухому запаху чернил, пыли и сургуча — духу казенной комнаты, где тебя уже ждут и уже вписали в ведомость. Земля поползла волнами, выпуская наружу корни, и корни обернулись руками нищих, тянущимися к подолу мантии. Слева мелкие бледные поганки встали в хоровод и писклявыми голосами затянули про величие перегноя и неизбежность компоста. Я отметил, что поют они не в лад, и пошел дальше.
Прямо по курсу стоял громадный поганковидный гриб. Складки коры на его стволе сложились в брезгливое лицо, шляпка изогнулась чиновничьей шапкой, а деготь, капавший с ее края, оказался чернилами. Тени вокруг сгустились в стражу с алебардами из гнилой древесины и сомкнули кольцо.
— Стоять, чужак, — прогудел гриб голосом столичного вымогателя, которому до пенсии два года. — Въездная пошлина в Круг Гниения. Пятьдесят золотых или костяной посох. Без оплаты прохода нет. Далее — конфискация имущества и принудительные работы на благо грибницы.