Оружие искали не против моей магии. Его искали против моей сборки.
Мясник заревел. Обсидиановый буйвол ревет редко и по делу, и это был как раз тот случай: его переднюю ногу, разъеденную кислотой до обнаженной кости, залило бирюзовым пухом по самый сустав, и пух держал. Он рванул. Кость вышла из паза с треском, какой бывает, когда ломают мокрое весло, и половина ноги осталась стоять в цветах отдельно от хозяина.
Он перенес вес на три и остался на них. Он всегда был мой лучший расчет и в этот раз тоже не подвел: выбрал стоять.
— Ткач. Считай ходячих.
— Считаю.
Я держал шлюзы открытыми и ждал числа, и оно пришло.
— Девяносто четыре.
Из двухсот шестидесяти. Сто шестьдесят шесть моих солдат стояли в тридцати шагах впереди в розовом, желтом и бирюзовом, целые, послушные, готовые исполнять, и нити к ним всем до единой были натянуты и живы. Убыль — ноль.
Я стоял и учился новому слову в своем ремесле, которого нет ни в одном трактате Гнилозубой Академии, потому что ни один архинекромант до меня не воевал с садовником. Тварь не убивала мою пехоту. Тварь ее сажала.
А двадцать шесть моих мешков шли, как шли. Бока у них обросли поганками не хуже прочих — и не встал ни один. У мешка нет сустава.
Я посмотрел на это единственное подвижное, что у меня осталось в товарном количестве, отметил про себя, что запомнил, и вернулся к работе, потому что четверть часа не ждет ни гоблина, ни клумбу.
— Ткач. Полный на всех двенадцать. Быстро.
Он взял силу. Одиннадцать концов налились под рукой ровно и одинаково: тянет, набирает, отзывается. Стужа шла по бороздам и садилась в панцири, и там, где по проходу лежала пыльца Спорыша, все было ровно, честно и одинаково.
Двенадцатый взял и отдал обратно.
По залитой моей кровью борозде в меня пришла отдача — короткая, как в древке, когда бьешь по камню, а не по мясу. Что-то поднялось от него ко мне, коснулось и посмотрело. Не глазами. Так смотрят на адрес на конверте, чтобы знать, куда несут. Я стоял с открытыми шлюзами и не имел ни секунды на то, чтобы разбираться.
— Пошли.
Одиннадцать сорвались с концов, и Звезда погасла у меня в голове разом, как гасят свечу пальцами, — провод оборвался в тот же миг, когда с него сошли. Дальше эти одиннадцать шли на одном моем слове и больше ни на чем.
Двенадцатый с борозды тоже сошел. И пошел не туда.
Он развернулся, обогнул строй по краю и встал у моего правого плеча, полный стужи до отказа, не потратив ее ни на шаг пути. Он сделал это ровно и без спешки, как делают то, чего от них давно ждут.
Одиннадцать бежали не в лоб. На вязкой жиже, где ступали их обмороженные сапоги, оставалась хрупкая белая корка, и по этой корке они и шли, и последние сорок локтей взяли одним прыжком — снизу вверх, в раскрытую беззубую пасть, в желчный мрак, где поднятые мешки светились изнутри мутным желтым.