Я срезал шестьдесят восемь. Не по одной, а разом, как перерезают шнур на тюке: захват, поворот кисти, отпустил. В голове стало тихо и просторно, и в этой тишине шестьдесят восемь моих солдат остались стоять посреди бури, каждый в той позе, в какой его застало последнее мое слово. Слепая толпа без хозяина, дорогая, оплаченная, поднятая мной с курганов и притащенная сюда через целую прорву грязи.
Двадцать шесть нитей я оставил. Мешки. То самое, что я не так давно пометил у себя как единственную живую вещь на складе и на что садовник не нашел управы. Мясник, Синица, Ткач — четвертой, пятой и шестой.
Двенадцатый дошел до плиты и вошел в щель по самые плечи. Я даже не успел прикинуть, хватит ли одного. Внутри бока вспыхнуло синим, и синее пошло наружу через щель веером, с тем сухим звенящим звуком, каким лопается на реке лед под собственным весом. Плита отошла еще на локоть и повисла на одном сухожилии. Из-под нее вывалилось наружу то, что до сих пор держалось внутри: гроздь пульсирующих желтых пузырей, каждый с бычью голову, в сетке белых жил, дымящаяся по краям от мороза.
Двенадцатого в щели больше не было. Ушел весь, до последней крупицы стужи, и на это ему не потребовалось ни второго слова, ни поправок. Гора над ним взвыла.
Я стоял в трехстах шагах, смотрел на открытый склад чужой силы и думал нелепое: что вот сейчас мне полагалось бы иметь при себе резерв. Резерва у меня не было. Я вычерпал его весь: на Звезду, на четверть часа держания шлюзов, на то, чтобы гнать девяносто четыре по слепому полю. В подсумке лежало двенадцать ядер, и в них лежала сила, и достать ее оттуда можно было за три часа работы на верстаке.
Некромант тратит чужую смерть. Это первое, что говорят в Гнилозубой Академии, и говорят справедливо: свою тратить нечем, своя у тебя одна и уйдет вся. Я разжал кулак и полез не в резерв.
Там, где у живых бьется горячее, у меня уже девять лет ничего не бьется, и я всегда считал это удобством: не мерзну, не потею, не боюсь так, чтобы дрожали руки. Оказалось, это не пустота. Оказалось, там лежит мое собственное, ровное, сухое, никем не считанное, и его можно взять, если очень надо и если ты не собираешься его возвращать.
Пальцы обнесло синеватым свечением. Не льдом — я знаю свой лед, я его делаю из чужой воды и чужого страха. Это шло изнутри, и пахло от него сухим склепом, истлевшим пергаментом и покоем, и по руке до плеча растекался тот покой, из которого не хочется выходить. Страх ушел. Вместе со страхом ушло из меня еще что-то, чего я в тот момент не опознал и не считал.