— Получи, перекормленная поганка.
Сгусток сорвался с ладони и прошел триста шагов мути, как проходит нож сквозь мягкое масло, — не отклонившись, не рассеявшись, потому что рассеивать его было нечем. Он вошел в открытую гроздь.
Желтое вспыхнуло до белого. Потом там наступила очередь моей стороны: пузыри почернели изнутри, жилы на них полопались, и вся гроздь просела сама в себя, как проседает мех, из которого выпустили воздух.
Гора выгнулась дугой. Сверху, из простуженной глотки, пошел вой, в котором к боли добавилось новое — искреннее, обиженное изумление тысячелетнего существа, которое до этого часа ничего не отдавало.
А потом лопнувший склад ударил в обратную сторону.
Из-под отошедшей плиты под давлением хлынуло черным. Не облако — струя, тугая, в две сажени поперек, вставшая в застывший воздух Ямы и распустившаяся в нем чернильным пятном, которое сожрало последние остатки света. Тысяча лет накопленного добра, разом и без разбора, куда придется.
Все это полетело на нас.
Оно накрыло меня целиком, и оказалось не удушливым, а сладким. Я стоял с задержанным дыханием под проспиртованным саваном и слушал, как у меня на плече работают — с чавканьем, в два горла, хотя горло там одно.
— Спорыш.
— М-м.
— Не пей.
— Я не пью, — отозвался он с полным ртом. — Оно само.
Он потяжелел. Темным паразит стал и до этого, а вот значительный вес у него завелся впервые с того дня, как он ко мне присосался: воротник потянуло вниз, как тянет намокшая ткань. Разбираться было некогда, потому что Яма ответила снизу.
Черная маслянистая почва под сапогами вздрогнула и пошла трещинами, а из трещин полезли ростки — изломанные, шипастые, поблескивающие острыми краями. Они взвились разом и легли мне на лодыжки, стянули и потянули вниз, шипы прошли через ткань мантии и вошли в кожу над сапогом. Я дернулся. Кольцо стянулось туже и пошло к поясу.
Костяной кинжал я вскинул на чистом навыке. Лезвие скользнуло по стеблю, не оставив на нем даже белой черты. Стебель был твердый, как обсидиан, и на кинжал ему было наплевать. Второго сгустка у меня не было. Я это знал так же точно, как знал первую емкость: то, что я взял, я взял один раз, и второй раз в этом месте брать было уже нечего.
Слева от меня прошла тень. Ткач Спор выступил вперед — не быстро, он вообще никогда не делал ничего быстро, — и шипы, копошившиеся у его ног, он не заметил вовсе. Длинные руки древнего миконида легли прямо на плети, обвившие мои лодыжки.
Он не сказал ни слова. Ему было велено молчать, пока не спрошу, а спросить я не успел. Пустые впадины на бархатистом лице полыхнули лиловым.