Рожественский задумался, закурил еще одну папиросу, взглянул в окно — за стеклом мутной серой пеленой хмурое мартовское утро Петербурга. И снова вернулся к одолевавшим его мыслям, пробормотав:
— Японцы ведь сразу же хотели купить «чилийцев», а как не сошлись в цене, то приобрели в последний момент «гарибальдийцев», от которых я тогда, в гордыне своей, отказался. А ведь деньги бы выделили, будь я настойчивей. Хотя… Все равно бы их в Цусиме погубил, но может быть и разгрома бы не случилось, кто знает — все же два вполне прилично забронированных корабля, и ход вполне на уровне…
Зиновий Петрович нахмурился — воспоминания о том прошлом постоянно жгли душу. Но силой воли постарался отринуть их в сторону, они сильно мешали ему размышлять о настоящем.
— Сейчас просто состоялся своеобразный «обмен» — «гарибальдийцев» на «чилийцев», только и всего, раз девять лет тому назад я пасьянс смешал. И тогда ведь «формидеблы» самураи прикупили, вот только сейчас нам их явили. Но то моя промашка, следует признать, и хорошо за нее моргенштаб «высечь», чтобы в будущем «мышей ловили». Сегодня же всем им там устрою «порку», сутками на службе будут находиться, я им дам балы и театр! Ишь ты, война идет, моряки сражаются, а тут крысы на берегу пир устроили!
Рожественский ощутил себе прежним , готовым рвать и метать, и с немалым трудом взял себя в руки, понимая, что после такого визита в МГШ на стол лягут рапорта с убедительной просьбой отправить на войну, на корабли действующего супротив неприятеля флота.
— Ладно, расклад почти сошелся — плюс два броненосца, минус шесть наших трофейных. Хм, а ведь тогда у японцев имелось, с восемью малыми броненосцами, и, не учитывая русских «пленников», еще четырнадцать первоклассных броненосцев, намного больше, чем сейчас. Ладно, это против нас они строили, но в то время против кого готовились воевать⁈ А ведь вели подготовку, целенаправленную, вкладывая огромные деньги, просто так десять броненосцев и линкоров спешно не строят. Против кого самураи эту мощь решили направить⁈
Зиновий Петрович встал, зябко повел плечами, хотя печи топили. Подошел к шкафчику, открыл дверцу, осторожно извлек графинчик коньяка (один раз уже уронил на пол). Рубиновая жидкость отражалась в тусклом свете электрической лампочки в хрустальном стекле. Налил черненую серебряную стопочку до краев и выпил одним махом — «хлопком» с давних времен, когда гардемарином ухаживал за барышнями. Какие беззаботные были дни, и особенно вечера…
— Старею, на воспоминания потянуло. А мне там надо быть, на мостике броненосца, под выстрелы…