Она смотрела на меня снизу вверх, и в зелёных глазах плескалось столько всего одновременно, что у человека без моего дара голова пошла бы кругом. Но мне не нужно было активировать способности, чтобы считать её: желание, ненависть, предвкушение и где-то совсем на дне, под всеми слоями, тщательно запрятанное и ни за что на свете не допускаемое к поверхности — любопытство. Ей было интересно, что я буду делать, и эта заинтересованность бесила её больше всего остального.

— Знаешь, Злата, мне нравится твоя честность, — сказал я. — Вернее, мне нравится то, как плохо ты её прячешь. Ты стоишь тут в своём лучшем платье, с идеальной причёской, и делаешь вид, что просто проходила мимо, а на самом деле пришла посмотреть мне в глаза перед боем. Потому что хотела убедиться, что я боюсь. А я не боюсь, и это тебя бесит.

Улыбка на её лице не дрогнула, но я заметил, как на долю секунды сузились зрачки.

— Ты слишком много о себе думаешь.

— Возможно. Но я хотя бы думаю. Чего не скажешь о твоём бритоголовом друге.

Злата рассмеялась, коротко и звонко, но веселья в этом смехе не было ни капли.

— Удачи на арене, Морн, — сказала она, разворачиваясь к входу. — Она тебе понадобится.

Злата развернулась и пошла к трибунам. Платье обтягивало задницу так, что трое охранников у входа синхронно забыли, зачем стоят. Походка отрепетированная, бёдра работают на публику, каждый шаг — маленький спектакль. Опасная девочка, ничего не скажешь. Вот только после знакомства с мадам Розой все эти фокусы смотрелись как детский утренник после настоящего театра.

Я проводил её взглядом и повернулся к входу для участников. За тяжёлой деревянной дверью гудела арена, пять тысяч голосов сливались в один непрерывный гул, похожий на рокот далёкого прибоя, и этот звук вибрировал в костях и поднимался по позвоночнику.

Пора.

Подготовительная комната оказалась тесной каменной клетушкой с низким потолком, двумя лавками вдоль стен и узким окном-бойницей, через которое сочился бледный утренний свет. Воняло потом и сыростью, потому что комнату явно не проветривали с прошлого поединка, а гул трибун просачивался сквозь толстые стены глухой вибрацией, от которой мелко дрожала кружка на подоконнике.

Мои друзья уже были здесь, все четверо, и каждый нервничал по-своему.

Серафима сидела на дальней лавке, прямая, со скрещёнными на груди руками, и воздух вокруг неё был на пару градусов холоднее, чем в остальной комнате. Мантию она сменила на лёгкую боевую куртку, плотную, но не сковывающую движений, и волосы были собраны в тугой узел на затылке, открывая заострённые уши. Боевой режим, никаких украшений, никаких лишних деталей, и фиолетовые глаза смотрели на дверь с таким выражением, будто за ней уже стояла вражеская армия и Серафима прикидывала, кого первого начать замораживать.