Через две улицы обстановка сменилась. Худой студент, которого я смутно помнил по лекциям Сушкова, догнал меня на перекрёстке и зашагал рядом, нервно поправляя лямку сумки.

— Господин Морн, я просто хотел сказать… ну… там, в коридоре, когда вы Колю про… ну, вы помните… — он покраснел и замялся, не решаясь повторить вслух то, что я тогда сказал про анатомические особенности Дмитрия. — В общем, вся Академия за вас болеет. Ну, почти вся. Надерите ему задницу, пожалуйста.

— Постараюсь, — сказал я, и парень отвалил с таким облегчением, будто только что исполнил священный долг и мог наконец выдохнуть.

Чем ближе я подходил к площадке, тем гуще становился людской поток. Взгляды делились примерно поровну: одни смотрели с сочувствием, как на покойника, который ещё не знает, что умер, а другие с тем жадным любопытством, с каким смотрят на канатоходца, когда тот делает первый шаг над пропастью. Оба варианта мне не нравились, но выбирать не приходилось.

У бокового входа на площадку, который, судя по вывеске, предназначался для участников поединка и их команд, толпы уже не было, только пара охранников в форме городской стражи и знакомая картина, от которой я невольно усмехнулся.

Данила и Злата стояли в десяти шагах от входа и ругались.

Точнее, Данила ругался, а Злата слушала его со скучающим лицом, время от времени поправляя медную прядь, которая и без того лежала идеально. Губы тронуты чем-то розовым, платье явно не для турнирной площадки, и вся она выглядела так, будто пришла не на поединок, а на светский приём, где её обязаны рисовать с лучшего ракурса.

— … и я тебе ещё раз говорю, — Данила стоял перед ней, чуть раскрасневшийся, со скрещенными руками на груди, — что именно ты натравила на него этого бритого борова! Потому что сама ты, Ярцева, никогда в жизни ничего не делала своими руками, если можно было заставить какого-нибудь бедолагу сделать это за тебя!

Злата осмотрела свои ногти, будто обвинение Данилы было чем-то настолько очевидным, что даже реагировать на него было ниже её достоинства.

— Данила, ты смешон. Впрочем, как и всегда…

— Конечно смешон, а как иначе, если каждый раз, когда я вижу твоё лицо, у меня начинается нервный смех! — Данила прижал руку к груди. — Это, кстати, медицинский факт. Я ходил к целителю, он сказал, что у меня редкая форма аллергии на рыжих манипуляторш.

— У тебя богатое воображение. Наверное, это от недостатка личной жизни.

— О, нет-нет-нет, Ярцева, личная жизнь у меня прекрасна, потому что в ней нет тебя, а это автоматически делает её раем на земле. Я просыпаюсь утром, и никто не швыряет в меня подсвечником. Ем завтрак, и никто не объясняет мне, что я жую неправильно. Выхожу на улицу, и ни одна женщина в радиусе ста шагов не пытается разрушить мою самооценку и волю к жизни одновременно. Это, Злата, называется счастье. Ты, конечно, не знаешь, что это такое, но поверь на слово — штука замечательная.