Выкусите, твари, злорадно подумал герцог, сохраняя на лице постное выражение легкого, естественного высокомерия. Сожрите, как зерно, что пихают из ладони в гусиную глотку. Вы можете сколько угодно виться у тела Императора, подобно вшам и тараканам, в алчной надежде перехватить хоть малую крошку благодеяний. Но в минуту подлинной нужды помысли императора обращаются к истинным друзьям. Главное, чтобы Оттовио не забывал, кто дает наилучшие советы, что всегда мудры, справедливы и точны.

На этот раз император пожелал беседовать в библиотеке. Ее скромное, но дорогое убранство как нельзя лучше годилось для обсуждения значимого . За окнами шумело праздничное веселье, за крепко запертыми дверями, а также алебардами гвардии Оттовио и личной охраны герцога шумно топталось, дышало, бормотало многоглавое чудище придворной толпы, алчущее возвращения повелителя, чтобы снова лезть на глаза, просить, молить и клянчить.

— Мне так не хватает покоя… — признался Оттовио с почти детской откровенностью. — Я привык, что не нужен никому. Это унижало, оскорбляло. А теперь вспоминаю минувшее и нахожу, что были в том положении некоторые светлые моменты. Например… одиночество.

— Одиночество? — переспросил герцог.

— Да. Возможность побыть одному, наедине с мыслями, заботами… грустью, наконец. Я не ценил одиночество, теперь же тоскую по нему.

— Ноша повелителя всего мира, благословленного Пантократором, тяжела, — дипломатично заметил герцог.

— Да, — грустно поджал губы император. — Я всем нужен, всем необходим… Ни мгновения покоя! Потому я так ценю редкие минуты общения с моими подлинными друзьями. Вокруг меня не скачут, будто скоморохи, жаждущие одобрений, подписей, за спиной не толпится орда писцов, нагруженных бумагами. Оказывается, это роскошь — вести неспешную беседу лишь с одним человеком, лицом к лицу.

Боже, какой слог, поразился герцог. Определенно, занятия с Биэль даром не прошли. Год назад юноша блеял, не в силах произнести две сложные фразы подряд. Теперь же он говорит затейливо и притом с абсолютной естественностью, как настоящий проповедник, чей хлеб — отменно подвешенный язык.

— Возьму смелость предложить, Ваше Величество, устройте себе отдельную молельню. Пусть это будет особая комната, не слишком большая, но и не малая. Обитая деревом и бархатом, чтобы не допускать сторонний шум.

— Молельню? — переспросил Оттовио.

— Да. Это удобно и практично. Человек, уединяющийся помыслами один на один с Господом, выглядит естественно, как богобоязненный верующий.

Удолар не стал развивать намек на недавний переход Оттовио в истинную веру и связанную с тем необходимость подчеркивать искренность сего деяния. Как говорили древние, умному достаточно пары слов, дурак не поймет и долгую речь. Оттовио дураком определенно не был.