Биэль на мгновение задалась вопросом: а что она в самом деле чувствует по отношению к островному ренегату? Было ее порывистое признание нашептано подлинной страстью, от сердца, или же происходило из опьяняющего восторга удивительной забавой? Однако мысль развития не нашла, потому что началось главное .

Курцио бросил взгляд в сторону, туда, где поодаль раскачивался на волнах двухмачтовый корабль. Отсюда было плохо видно, тем более ничего не слышно, и все-таки Монвузен понял, что вся команда столпилась у борта, отчаянно размахивая руками, очевидно ликуя и ужасаясь.

Земляные черви, подумал он, позволив типично островному высокомерию одержать верх над обычной рассудительностью. Что бы они понимали в настоящих забавах благородных людей!

И снова Монвузен отметил некую «приглаженность» волн, будто внизу, под самой границей стихий, скользило нечто большое, обтекаемое. И оно приближалось, идя полукругом, будто лиса в погоне за кроликом. Звери, бегущие наперерез, не выдерживают постоянный курс, а всё время поворачивают за ускользающей добычей, так и здесь — что-то подводное двигалось с большой скоростью, нагоняя от кормы.

Наступал момент высочайшей опасности, но также и триумфа. Курцио до последнего не был уверен, что получится, в конце концов сам он подобную охоту никогда не организовывал, только участвовал и, откровенно говоря, не на первых ролях. Тем не менее все получилось, даже с лихвой. Благодаря осеннему шторму опасная игра превратилась в по-настоящему рискованную и не хотелось думать, как отреагирует старик Вартенслебен, случись что с его старшей дочерью. Но что-то менять было уже поздно, не позволяли честь с гордостью, и Монвузен лишь надеялся, что Эрдег, покровитель бездонной Пучины, не слишком оскорблен переходом непутевого сына в иную веру, поэтому не будет мстить, пользуясь моментом.

Курцио подхватил из специальной стойки первый гарпун, именуемый «затравочным». Сорвал с острия защитный футляр. Лодочка скрипела и тряслась, гонимая ветром, обещая вот-вот развалиться по отдельным доскам. Чутье опытного моряка подсказывало мужчине, что, хотя буря кажется страшной и неминуемой, это все же грозное завершение, а не прелюдия. Час-другой и непогода уймется, волны смирят бег, а ветер будет не рвать морскую гладь, а скользить по ней, лаская холодными поцелуями. Но за час многое в силах измениться…

И вот оно!

Прямо за кормой вода разорвалась, как ветошь, раскололась мириадом пенных брызг, выпуская из глубины чудовищную морду. Гигантская башка размером с бычий торс имела обтекаемую форму и была закрыта со всех сторон костяными пластинами, словно белым доспехом. Громадные серые глазищи, похожие на бельма слепца, таращились без всякого выражения. У твари не имелось зубов, однако броня на челюстях, отчасти похожих на клюв, выдавалась вперед и зубрилась как пила. Курцио по личному опыту знал, что режущая кромка по остроте лишь немногим уступает ножу и затачивает сама себя благодаря постоянному щелканью пасти. А сила сжатия такова, что крошатся самые прочные доски. Одного движения страшных челюстей достаточно, чтобы пустить лодочку на дно.