— Не разойдемся?

— Никак. У этого слова с делом не разойдутся. И время он тратить не станет. Ночью отдохнут, пожрут. Попугают, чтобы смерды не спали и ссались от ужаса. Если ведут за собой пленников, кого не жалко, замучают перед воротами напоказ. И в предрассветный, самый темный час, пойдут на приступ. Мужичье разбежится. Мы… ну, тут как Пантократор даст.

— Ясно. Обойду ворота, ободрю стражу, — Раньян спустился на землю, делая вид, что не замечает лекарку.

— Как это будет? — осипшим голосом задала вопрос Елена.

— Быстро. Такое всегда завершается быстро.

— Я думала, начнется осада, вылазки…

Елена понурилась, отчетливо понимая, что ни хрена не понимает в военном деле. Приняла за сами звезды их отражение в пруду, так, кажется…

— Для серьезной осады и людей надо побольше, и качество… другое, — несмотря на катастрофичность обстоятельств, Бьярн казался необычно спокойным и умиротворенным. — Так что одна сшибка. Четверть часа и все закончится.

— Ну…

Елена выдохнула, стараясь изгнать вместе с теплым воздухом из легких гнусную дрожь и страх.

— Ну, что ж, — повторила она. — Тогда по местам. Ночь будет длинной.

Она догнала Раньяна ближе к старостиному дому. Артиго карабкался по лестнице на крышу, стараясь не упасть, запутавшись в долгополом ватнике. Гамилла протягивала ему руку, отложив трофейный самострел.

— Подожди… — Елена положила руку на локоть бретера… точнее хотела, но Раньян плавным движением отвел плечо, так что пальцы лекарки ухватили воздух.

Женщина стиснула зубы, молча переживая оскорбительное унижение.

— Хелинда…

Мечник впервые назвал ее полным именем, которое дал фамильяру Артиго. Голос бретера звенел, как промороженный лютым холодом клинок, готовый лопнуть от малейшего щелчка.

— … ты, кажется, ничего не поняла.

Елена почувствовала, как верхняя губа сама поднимается, обнажая клыки, словно у хищника. Давненько женщина не позволяла никому говорить с собой в подобном тоне. И все же она слушала.

Раньян глядел на нее сверху вниз, удивительно похожий на того сдержанного убийцу, каким Елена помнила его на Пустошах. Только волосы острижены, а в оставшемся «ежике» отчетливо блестит седина, заметная даже при слабом свете, свежий шрам пересекает челюсть, заходя на подбородок. Но взгляд… взгляд прежний — черный, принадлежащий тому, для кого ценность человеческой жизни — пустое, бессмысленное понятие.

— Хелинда, ты втравила нас в бой насмерть, — с кажущейся бесстрастностью вымолвил бретер. — Скажи, сколько настоящих битв тебе довелось пережить?

— Одну, — буквально процедила сквозь зубы Елена и тут же поправилась, вспомнив страшный абордаж, где рассталась с жизнью Шена. — Две.