— Дрались с соседями за границы пашни, — Кадфаль негромко перевел с мужицкого на человеческий. — Чтоб все по законному и по старине, брали заступников.

— Поединщиков? — Хель аж передернуло.

— Ага.

Десятский разумеется не понял, отчего вскинулась рыжеволосая женщина с непокрытой головой и принял на свой счет, как проявление гнева из-за наличия благородного оружия в плебейских руках. Он склонил голову и что-то забормотал, оправдываясь, дескать, все было законно, общинная собственность и так далее, но Хель оборвала, без гнева и высокомерия, однако с решительностью человека, идущего к цели, не сворачивая.

— Итак, меч тоже отойдет нам. И… — она задумалась на мгновение и сделала машинальный жест обеими руками, будто взвешивала что-то. — Дадите сопровождение до славного города Дре-Фейхан.

— Трофеи, — подсказал Бьярн, едва ли не облизываясь от предвкушения. — Что захотим взять с трупов, все наше.

Хель красноречиво посмотрела на рыцаря, будто напоминая, что драка предполагается лишь условно, если ну очень уж не повезет. Бьярн пожал плечами и деловито разъяснил:

— Порядок такой. Трофеи надо оговаривать, а то знаем эти фокусы. Как запахнет жареным, сразу все бегают с воплями «спасите-помогите!». А как фитиль вытащат из задницы, тут же морды воротят: «вы кто таковские, мы вас не знаем, идите нахрен без оплаты!». Надо по рукам обязательно ударить — кого завалим, что в обозе найдем, то все наша честная добыча.

— Какие же вы разные, — тихо проговорила Хель, переводя взгляд то на Кадфаля, то на Бьярна. — Удивительно просто… Ну, ладно. Она вздохнула и дополнила, обращаясь к «десятскому». — Что трофейное, то наше.

— Сложное… — промямлил казначей, тоскливо косясь одним глазом на меч, наверняка стоивший «обществу» не один золотой. Надо полагать, деревня, и без того зажиточная, знавала времена еще удачнее и сытнее.

— Решайте. Я подумаю пока, что в письме начертать.

Хель взяла перо, указывая всем видом, что переговоры закончены, остается либо принять условия, либо идти к черту. Селяне вновь собрались в своем углу, бормоча яростным шепотом. На этот раз главным оратором стал горбун и, кажется, он склонял прочих согласиться с предложением странных пришельцев. Казначей выступал оппозиционером, судя по обрывкам речей, десятский не доверял ужасам, рассказанным про идущую банду. Он стоял на том, что лучше откупиться, даже большой ценой, чем восстанавливать потом все заново, буквально по жердочке.

— Не, я ухожу, — проблеял Шапюйи, сидевший доселе как упомянутая ранее мышь. — На такое договора не было…