Дороти повернулась ко мне и как ни в чём не бывало продолжила.

— Не обращайте внимания. Она практически глухая. И немного… — покрутила пальцем у виска, изображая помешательство, — вернее не немного уже.

— Понятно.

— А что вам привезли такое интересное? я видела рабочих и как они к вам заносили что-то.

— Холодильник привезли.

— Холодильник⁈ — Глаза ее округлились до размера блюдец. — Настоящий электрический⁈

— Frigidaire. Последняя модель.

Она всплеснула руками в театральном жесте восторга.

— Какое чудо техники! Можно посмотреть? Я так люблю все современное! У нас в Толедо тоже есть холодильник. ВЫ позволите?

— Прошу.

Дороти практически взлетела на крыльцо и впорхнула в дом, охая и ахая на каждом шагу. Миссис Паркинсон осталась стоять у перил, глядя вслед с непроницаемым выражением лица.

На кухне Дороти обнаружила Милицу и холодильник одновременно. Восторг удвоился.

— Восхитительно! Просто восхитительно! А вы значит новая экономка Роберта, — о как, уже по имени, — Тётя говорила что ему нужна экономка, да. Мужчине без женского пригляда никак нельзя. А что это вы такое готовите?

Милица, ошарашенная напором, начала что-то объяснять про мусаку и сарму. Дороти слушала с преувеличенным восторгом, задавая вопросы один за другим, не давая Милице толком ответить.

Я воспользовался моментом и вернулся на крыльцо.

Миссис Паркинсон стояла у перил, глядя на улицу. Спина сгорблена, руки дрожат на набалдашнике трости. Услышав мои шаги, она медленно повернулась.

— Роберт, — сказала она совершенно нормальным голосом, без старческой дрожи, — будь добр, угости даму папиросой.

Я замер.

Она смотрела на меня ясными, умными глазами. Спина выпрямилась, руки перестали дрожать. Никакого слабоумия. Никакой глухоты. Совершенно другой человек.

— Ну? — Она протянула сухую, но твердую руку. — Не стой как истукан.

Я достал портсигар. Протянул ей папиросу. Щелкнул зажигалкой.

Миссис Паркинсон затянулась, глубоко, с удовольствием, как человек, который курит лет пятьдесят. Выпустила дым тонкой струйкой в сторону, чтобы не дуло мне в лицо.

— Хорошие. Турецкие?

— Египетские.

— Еще лучше. — Она оперлась на перила, держа папиросу между пальцами как мужчина. — Эта дура считает меня глухой, — сказала она, кивнув в сторону кухни, откуда доносилось щебетание Дороти. — И слабоумной в придачу.

— А вы?

— А я позволяю ей так думать. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько ехидства, что я невольно улыбнулся. — Ее шлюшка-тетка приставила племянницу ко мне. Надеется, что я изменю завещание в их пользу. Расчет простой старуха одинокая, детей нет, денег много. Всех родственников, ну тех кого я знаю, я уже пережила. Нужно только подлизаться, походить рядом, поизображать заботу.